Законы границы (СИ)

Автосервис находился на другом конце города, на выезде, ведущем в аэропорт по Барселонскому шоссе. Не помню, о чем мы беседовали в пути, но уже за городом, огибая Форнельс-парк, Каньяс завел речь об одном из своих клиентов, недавно поступившем в тюрьму, — бывшем работнике автозаправки, которому мы оказывали всяческую поддержку и защиту. Потом вспомнил о Гамальо, который был последним его клиентом, пользовавшимся подобными особыми условиями. У меня создалось впечатление, будто он специально упомянул о том человеке, чтобы перевести разговор на Гамальо. Адвокат признался мне, что его удручало произошедшее с Гамальо и ему было жаль, что тот не смог провести последние годы своей жизни на свободе. Потом он добавил: «По крайней мере, у нас с вами совесть чиста. Ведь мы сделали для него все что могли». Я ничего не ответил. Мы ехали между двумя рядами мастерских и стоянками автодилеров, затем свернули направо в переулок, к автосервису «Рено». Каньяс остановил машину у входа и продолжил: «Мне кажется, что это так. В данном случае почти у всех совесть чиста. Ему предоставлялось множество возможностей, но он ими не воспользовался. Во всем виноват он сам, а не мы». Я уловил странное несоответствие между его успокоительными словами и тревожным взглядом. У меня мелькнула мысль: была ли наша встреча в тюрьме случайной или спланированной Каньясом? Действительно ли была спокойна совесть того, кто твердил, что она спокойна? Не винил ли себя человек, упорно пытавшийся оправдаться, хотя никто его не думал обвинять? Я смутно ощутил муки Каньяса, решив, что пока не удалось вырваться из этого лабиринта и наш разговор с ним не являлся случайностью. Он надеялся получить от меня слова поддержки.
Я снова почувствовал жалость к нему и к себе и разозлился из-за этого. «Помните, что я сказал вам о Гамальо, когда мы впервые говорили о нем? — спросил я. — А ведь я оказался прав. Да, нашей вины в этом провале нет. Однако вам нужно оставить наконец свое заблуждение: у Гамальо вообще не было шансов. Ни единого. Мы предоставили ему все возможности, но он ими не воспользовался. Вы были его другом и можете понять это лучше, чем кто-либо другой. Вы понимаете это?»
Я кинул взгляд внутрь автосервиса. Оставалось буквально несколько минут до его закрытия, и в застекленном офисе находился лишь один механик, перебиравший бумаги. Я вздохнул и отстегнул ремень безопасности. «Позвольте сказать вам одну вещь, адвокат, — произнес я и подождал, пока он заглушит двигатель, прежде чем продолжить: — Я говорил вам когда-нибудь, что я из Толедо? Мои родители тоже оттуда. Мать умерла, когда мне исполнилось пять лет. У отца не было родственников, и он больше не женился, поэтому ему пришлось самому взять на себя заботу обо мне. Он был уже немолод, и за плечами у него была война — проигранная война. А после нее к тому же он провел несколько лет в тюрьме. Отец работал в магазинчике скобяных изделий неподалеку от площади Сокодовер, и после школы я всегда отправлялся к нему. Садился на табурет перед столиком у прилавка и делал уроки, дожидаясь, пока отец закончит свою работу и мы пойдем домой. Это повторялось каждый день в течение десяти лет. Потом, незадолго до своего шестнадцатилетия, я получил стипендию и поехал заканчивать школу в Мадриде. Сначала я очень скучал по отцу и своим друзьям, но когда началась учеба в университете, у меня пропало желание возвращаться в Толедо. Конечно, я любил отца, но немного стыдился его. А вскоре наступил момент, когда я стал стремиться видеть его как можно реже. Мне нравилась жизнь в Мадриде, а отец жил в Толедо. Я чувствовал себя победителем, а он в моих глазах являлся неудачником. Я был благодарен отцу за то, что он меня вырастил, и если бы он не умер так рано, позаботился бы о том, чтобы он ни в чем не нуждался в старости. Однако я не чувствовал себя в долгу перед ним, не считал, что отец имел для меня какое-то значение или оказал на меня какое-либо влияние. В общем, обычная история между родителями и детьми. Зачем я вам все это рассказываю? — Я сделал паузу и снова взглянул на автосервис: дверь его все еще была открыта, и механик еще не ушел из застекленного офиса. — Я рассказываю вам это потому, что мой отец никогда не говорил мне, что хорошо, а что плохо, — продолжал я. — В этом просто не было необходимости. Прежде чем я вообще начал что-либо понимать в жизни, я уже знал, что хорошо — это ходить каждый вечер в скобяную лавку, делать уроки, сидя на табурете рядом с отцом, и ждать, пока магазинчик закроется. К «плохому» могло относиться все что угодно, но я точно знал, что именно было хорошо». Я снова помолчал, но на сей раз не кинул взгляд в сторону автосервиса, а продолжал смотреть на Каньяса. В конце концов я заключил: «Гамальо никто не учил ничему этому, адвокат. Его учили противоположному. Но кто может поручиться, что это было неправильно? Кто может с уверенностью сказать, что в случае Гамальо то, что мы называем добром, являлось злом, а то, что мы называем злом, было добром? Вы уверены, что добро и зло одинаковы абсолютно для всех людей? Мог ли Гамальо вообще стать другим? Каковы были шансы у мальчишки, родившегося в бараке и в семь лет попавшего в исправительный дом, а в пятнадцать — в тюрьму? Никаких. Разве что если бы произошло чудо. Но с Гамальо не вышло никакого чуда. Вы попытались совершить его, но оно не случилось. Вы абсолютно правы: никакой вашей вины в этом нет».
 
Адвокат ничего не ответил: он лишь потряс головой, словно соглашаясь с моими словами или просто не желая с ними спорить; после этого мы сразу же распрощались. Я вошел в автосервис, а он завел мотор своей машины и уехал.
— Это был последний раз, когда вы видели Каньяса?
— Нет. С тех пор мы встречались иногда. Например, недавно, в супермаркете «Иперкор»: адвокат был один, а я со своей женой, но тогда мы уже не разговаривали с ним о Гамальо.
— Позвольте задать вам последний вопрос?
— Пожалуйста.
— Вы были искренни с Каньясом в тот день? Сказали ему все, потому что действительно так думали или просто из сочувствия? Чтобы он не ощущал себя виноватым и раздавленным, желая помочь ему выбраться из лабиринта?
— Вы имеете в виду мои слова о том, что у Гамальо не было ни единого шанса?
— Да. Вы действительно так считаете?
— Не знаю.
  
Эпилог
 
Настоящая история Лян Шань По
 
В последнюю нашу встречу вы сказали, что сегодня закончите свою историю. Вы обещали рассказать, почему — вместо того чтобы писать самому — согласились на то, чтобы это сделал я.
— Сейчас я вам все быстро расскажу.
Не надо торопиться, ведь это наш последний день.
— Да, но прошло уже много времени с тех пор, как начались наши встречи, и за этот период я осознал: то, что я считал концом истории, на самом деле вовсе не являлось таковым. Итак, перейду к сути. Я уже упоминал о галантных ужинах, которые Кортес с женой иногда устраивали для меня у себя дома? Теоретически они должны были служить для того, чтобы найти мне пару, да и практически тоже, хотя это был просто предлог для наших встреч по вечерам в субботу. И вот в одну из суббот приглашенными дамами оказались две женщины лет тридцати, недавно основавшие маленькое издательство, для которого жена Кортеса переводила какую-то популярную книгу по философии.
— Мои издательницы.
— Они самые — Сильвия и Нерея. Они мне понравились, и, как бывало обычно на ужинах, к десерту Кортес с его женой перевели разговор на дела моей конторы, чтобы я чувствовал себя как можно комфортнее. Их невинное покровительство раздражало меня, но в тот вечер я с удовольствием воспользовался им, чтобы покрасоваться, и, когда мы дошли до кофе и напитков, принялся рассказывать о Сарко и о своих отношениях с ним. Никогда прежде я не говорил об этом с Кортесом и его женой, хотя им было известно, что в юности я состоял в банде Сарко, и они знали все перипетии моей работы в качестве адвоката Сарко. В общем, мы говорили только об этом, засидевшись до двух часов ночи.
На следующий день, в воскресенье, я проснулся поздно и сразу пожалел о том, что накануне рассказал свою историю двум малознакомым женщинам. Пару раз я даже звонил Кортесу, и тот пытался успокоить меня, заверяя, что прошлой ночью я не сказал ничего предосудительного. Напротив, моя история произвела большое впечатление на издательниц. В понедельник утром мне позвонила Сильвия и поинтересовалась, можем ли мы пообедать вместе как-нибудь на неделе, добавив, что хочет сделать мне одно предложение. «Что за предложение?» — спросил я. Сильвия ответила, что расскажет мне об этом при встрече. «Ну, скажи хотя бы в общих чертах, — настаивал я. — Не томи». «Мы хотим, чтобы ты написал книгу о Сарко», — объяснила она. Едва услышав это, я уже знал, что приму предложение. Накануне я не зря рассказывал Сильвии и Нерее о своих отношениях с Сарко. Хотел убедить их в том, чтобы они сделали мне то предложение, какое я от них в результате получил. Мне было немного стыдно за свою хитрость, и, чтобы Сильвия и Нерея не догадались о том, что попали в расставленную мной ловушку, сначала отверг их предложение. Сказал Сильвии, что не представляю, как им могла прийти в голову подобная идея, благодарю их за предложение, но принять его не могу. Потом, словно нехотя, пояснил: «Понимаешь, ведь я умею говорить, но вовсе не мастер писать. Да и вообще, о Сарко уже было сказано абсолютно все». «Именно поэтому ты и должен написать книгу, — произнесла Сильвия. — О Сарко сказано все, но это ложь. Ты сам так заявил в субботу. Ты можешь рассказать о нем нечто правдивое. А что касается того, что ты якобы не мастер писать, то об этом не беспокойся: писать легче, чем говорить. Когда говоришь, то не можешь ничего исправлять, а когда пишешь — запросто. Кстати, Кортес поведал нам, что ты начал писать мемуары». Вот что сказала мне Сильвия, и только тогда я с облегчением осознал, что для нее и Нереи тот галантный ужин являлся скорее деловым, и в сложившейся ситуации моя жажда писательства удачно совпала с предпринимательским рвением начинающих издательниц. «Это не мемуары, — поправил я Сильвию, готовый перестать делать вид, будто мне вовсе этого не хотелось. — Всего лишь наброски, фрагменты, отрывки воспоминаний, и там речь идет не только о Сарко». «Не имеет значения! — с энтузиазмом воскликнула Сильвия. — Это ведь твоя книга, начал писать ее до того, как мы обратились к тебе со своим предложением. Теперь тебе остается закончить все отрывки и сшить их воедино».