Законы границы (СИ)

К середине дня ритуальный зал заполнился зеваками и журналистами, охотившимися за сенсациями. Я старался избегать их. К тому моменту меня уже оттеснили от гроба, и я бродил среди незнакомой толпы. Возникло ощущение, будто я не только не помогаю, а скорее досаждаю Тере своим присутствием. Мы договорились, что будет лучше, если я уйду, а она останется с родственниками. Вечером я позвонил ей и предложил поужинать вдвоем. Тере сказала, что не может, потому что они все еще находились вместе и собирались оставаться допоздна. Она попросила меня позвонить на следующий день. Я перезвонил Тере рано утром, но ее мобильный был выключен. Я набирал номер несколько раз, но бесполезно. Мне удалось дозвониться до нее лишь около часу дня. Мне показалось, будто Тере нервничала. Она призналась, что кое с кем повздорила, и рассказала о приготовлениях к похоронам. Я спросил ее, где она, но Тере лишь ответила, что мне не о чем волноваться и мы увидимся днем. Забеспокоившись, я перезвонил ей через минуту. Телефон был занят.
Похороны состоялись в Виларрохе. Там в четыре часа дня собралось множество народа, заполнившего всю церковь и окрестности. Мне пришлось пробираться через эту толпу вместе с Кортесом и Губау, пожелавшими тоже присутствовать на похоронах. Я нашел Тере в группе людей, облаченных в траур. Мы обнялись. Мне показалось, что к ней вернулось спокойствие, но вид у нее был очень усталый. Вероятно, она тяготилась ролью, которую была вынуждена исполнять, и с нетерпением ожидала, когда все наконец закончится. Когда в церкви появился священник, мы расстались: Тере села в первом ряду, возле матери Сарко, а я остался стоять почти у самого входа. Церемония была краткой. Пока священник говорил, я окинул взглядом церковь и заметил неподалеку, позади меня, Жорди, бывшего бойфренда Тере, а в боковом нефе — Лину с инвалидной коляской, в которой сидел бледный и плачущий Тио — более толстый, чем тридцать лет назад, но легко узнаваемый, с тем же ребячливым выражением лица, что и прежде. По окончании церемонии толпа не захотела расходиться и отправилась следом за родственниками и катафалком на кладбище, находившееся в нескольких километрах от церкви. Процессия оказалась чрезвычайно пестрая: норковые шубы в ней соседствовали с лохмотьями, велосипеды — с «Мерседесами», старики — с детьми, родственники — с журналистами, преступники — с полицейскими, цыгане — с нецыганами. Я шел вместе со своими двумя компаньонами. Жорди шагал рядом с нами, ведя за руль велосипед. Он с сожалением сообщил мне, что ему не удалось даже поздороваться с Тере. Мы двигались на значительном расстоянии от катафалка — там, где толпа была менее плотной. Поскольку по дороге к процессии присоединялись еще люди, кладбище быстро переполнилось, и мы с Кортесом, Губау и Жорди решили не заходить туда, а остаться ждать у ворот. По этой причине мы не видели погребения и также не были свидетелями инцидента, описанного на следующий день в газетах. Он был связан с Марией Вела, которая, как оказалось, присутствовала на похоронах, хотя я не заметил ее ни на отпевании в церкви, ни на кладбище. Версий произошедшего было несколько. Согласно самой распространенной, после церемонии Мария подошла поздороваться с Тере, и та спокойно ей ответила. Все на этом бы и закончилось и не случилось никакого скандала, если бы фотограф не запечатлел этот самый момент, а Тере бы этого не заметила. Однако она увидела это и потребовала, чтобы фотограф отдал ей карту памяти от камеры. Тот отказался, и тогда она выхватила у него аппарат и растоптала его на земле.
Этот случай — последнее, что мне стало известно о Тере. После похорон Сарко она испарилась — в буквальном смысле слова. По окончании погребения я дожидался ее у ворот, в компании с Жорди, Кортесом и Губау, но вскоре мы узнали, что она покинула кладбище через другой выход вместе с родственниками Сарко. Я позвонил Тере на мобильный, но он был выключен. Только тогда я начал понимать, что на самом деле происходило. А происходило то, что Тере избегала меня с того момента, когда я сообщил ей о смерти Сарко. Кортес и Губау предложили мне пойти пропустить по стаканчику. Я согласился, и Жорди тоже изъявил желание присоединиться к нам, однако в результате мы пропустили не по стаканчику, а гораздо больше, и все это время я набирал номер Тере, но безуспешно.
 
В общем, к вечеру я изрядно набрался. Как я ни старался, мне не удавалось понять причину исчезновения Тере. Я не только не понимал, но и отказывался принимать это: звонил ей с утра до вечера и постоянно ждал ее звонка. Несколько раз я ездил к ней домой и много часов просидел на лестнице. Мне даже пришло в голову попытаться найти Тере через родственников Сарко, с которыми она знакомила меня на церемонии прощания, но я не знал, как это осуществить, и после нескольких неудачных попыток разыскать кого-нибудь из этих людей отказался от затеи. В конце концов, когда прошла неделя с момента исчезновения Тере, я решил обойти, квартира за квартирой, всех соседей и порасспрашивать о ней. Мне удалось поговорить далеко не со всеми: кто-то отсутствовал, большинство жильцов были арабы, и некоторые вообще не понимали по-испански. Но благодаря этому расследованию я узнал, что Тере не возвращалась домой со дня похорон, однако она никуда не съехала, так что в любой момент могла объявиться. На следующий день я отправился в библиотеку к Жорди и получил подтверждение сделанному мной выводу: он сказал, что не знает, где Тере, и она без каких-либо объяснений перестала появляться на работе в муниципалитете. В тот день мы с ним отправились выпить пива в баре возле библиотеки и сидели там до самого закрытия, разговаривая о Тере. Поскольку мне сразу стало ясно, что Жорди по-прежнему был влюблен в нее, не хватило духу открыть ему правду, рассказать о нашем недавнем медовом месяце у нее на квартире. Когда мы прощались, Жорди не выдержал и расплакался у меня на плече.
В последовавшие за этим недели я с головой ушел в дела своей конторы. Меня пугала перспектива вновь впасть в депрессию — еще более мрачную и глубокую, чем прежняя, или даже вообще не дающую шансов на возвращение, поэтому я изо всех сил старался бороться с ней, целиком отдавшись работе. Мои компаньоны Кортес и Губау оказывали мне большую поддержку. У них было достаточно ума, чтобы обращаться со мной как с больным или выздоравливающим, и достаточно такта, чтобы я не заметил, что они обращались со мной подобным образом. Они без возражений приняли мою патологическую активность, мои исчезновения без объяснений, промахи на работе и неожиданные причуды — вроде нежелания посещать клиентов в тюрьме, поскольку я возвращался оттуда в подавленном состоянии. В выходные дни Кортес и Губау по очереди брали на себя заботу обо мне, стараясь развлечь меня. Звали посидеть в баре, вытаскивали в кино, в театр или на футбол, приглашали на ужин или знакомили со своими незамужними подругами. Помогло и то, что я сумел скрыть все происходившее от дочери: мне не удалось этого сделать в мой прошлый депрессивный период, случившийся после исчезновения Тере, что усугубило страдания. Кроме того, мне помогло посещение психоаналитика, к которому меня буквально затащил Губау. Психоанализ оказал на меня благотворное воздействие по трем причинам. Во-первых, позволил мне сформулировать то, что произошло у меня в шестнадцать лет с Батистой. Только тогда, например, я осознал, что несколько месяцев он являлся для меня воплощением абсолютного зла. Во-вторых, хотя психоанализ не помог мне полностью пережить историю с Тере, однако позволил мне принять многое и продолжать жить со всем этим, держа оборону от враждебных призраков, посещавших меня в виде горьких догадок, чувства вины, угрызений совести и тяжелых воспоминаний — реальных и вымышленных, служивших благодатной почвой для мук, терзавших меня изо дня в день.
— И каков же третий пункт? Чем еще вам помог психоанализ?
— Тем, что я начал писать. Когда я впервые лег на диван в кабинете психоаналитика, мне пришло в голову, что если изложение вслух моей истории помогло бы ее пониманию, то еще полезнее могло оказаться ее написание. Писать труднее, чем говорить: данный процесс требует большего напряжения и способствует погружению в суть. У меня появилась привычка делать наброски эпизодов, диалогов, описаний, размышлений о Сарко и Тере, о лете 1978 года и о своей повторной встрече с ними через двадцать лет. В общем, обо всем том, о чем мы с вами вели наши беседы. Заметки были беспорядочны и фрагментарны, в них отсутствовала какая-либо система, не говоря уже о литературном качестве. Поводом к ведению записей послужил психоанализ, однако я не ставил перед ними терапевтической задачи, но они действительно оказывали на меня лечебное действие или, по крайней мере, давали позитивный эффект. Через год после смерти Сарко и исчезновения Тере я считал, что мне удалось избежать повторного кризиса, восстановить душевное равновесие и полноценно вернуться к своей работе и своим прежним привычкам, в том числе к посещению клиентов в тюрьме как минимум раз в неделю. Признаком моего полного восстановления стало то, что на Рождество я взял полторы недели отпуска и провел его в Картахене-де-Индиас, в Колумбии. Поселившись в отеле «Америка», я купался утром на пляже или на островах Росарио, днем читал и пил кофе и белый ром, а вечером танцевал в клубе «Гавана». Там познакомился с разведенной голландкой, переспал с ней несколько раз, а по возвращении в Жирону посылал ей множество писем по электронной почте в течение пятнадцати дней. Затем эта история закончилась с той же легкостью, с какой началась. Вскоре я стал встречаться с недавно приехавшей в местный университет преподавательницей лингвистики, подругой Пилар, жены Кортеса, — красивой, веселой и очаровательной андалузкой, от которой сбежал, заметив, что она стала слишком часто названивать мне по телефону.