Законы границы (СИ)
— Вы хотите сказать, что не смогли убедить Сарко в своей невиновности?
— У Сарко всегда оставались сомнения. Хотя он и не произносил этого вслух, я знал, что в глубине души они у него оставались.
— Видимо, вы сами не до конца были уверены в своей невиновности. Допускали, что именно вы могли быть тем человеком, который проболтался кому-то перед налетом на банк в Бордильсе.
— Вероятно.
— Вы упоминали о том, что в момент возвращения в Жирону физическое состояние Сарко было плачевным. Оно не улучшилось впоследствии?
Нет. Хотя в тюрьме ему создали хорошие условия, он был болен и истощен, сил у него совсем не осталось. Когда мы общались с ним в комнате для встреч, у меня возникало ощущение, будто я говорю с живым мертвецом или с очень старым человеком. В то время я сделал для себя три открытия о Сарко и о моих отношениях с ним: первые два показали, что на протяжении многих лет у меня было наивное и романтическое представление о Сарко. Третье стало свидетельством того, что сам Сарко никогда не разделял подобного заблуждения. Возможно, вы догадались, какие три открытия я сделал, но до меня все это дошло только тогда.
— Что вы имеете в виду?
— Во взаимоотношениях между людьми первое впечатление оказывается самым устойчивым. Мне кажется, первое впечатление — единственное навсегда остающееся впечатление. Все остальное — последующие довески, не изменяющие содержания. По крайней мере, именно так было у меня с Сарко. Тогда, в тюрьме Жироны, Сарко был уже развалиной, однако это не мешало мне по-прежнему видеть его таким, каким впервые увидел его в игровом зале «Виларо». Это было первое мое открытие: три месяца своей юности я по-настоящему восхищался Сарко — его спокойствием, смелостью и бесшабашностью. Впоследствии мне так и не удалось избавиться от этого восхищения. Вторым моим открытием явилось то, что я не только восхищался Сарко, но и завидовал ему. Тогда, в тюрьме Жироны, с высоты прожитых лет, жизненный путь Сарко уже едва ли мог показаться завидным. Это был путь не победителя, а побежденного, однако при сравнении с моей жизнью, столько раз казавшейся мне чужой и искусственной, каким-то недоразумением или, что еще хуже, жалким подобием недоразумения, мне становилось ясно, что жизнь Сарко стоила того, чтобы ее прожить. И я согласился бы обменяться с ним судьбами. И третье, что мне открылось тогда: Сарко понимал, что все эти годы лишь играл роль Сарко.
— Вы это имели в виду, говоря, что в то время персонаж Сарко исчез и осталась только его личность?
— Да. Давайте я расскажу вам об одной из последних наших бесед с Сарко, состоявшихся в тюремной комнате для встреч. В тот день мы, как обычно, вспоминали лето 1978 года, и я что-то сказал про бараки, после чего Сарко попросил меня повторить произнесенную фразу. Я сообразил, что у меня невольно вырвалось название, некогда придуманное мной для района бараков, поэтому попытался перевести разговор на другую тему, но Сарко повторил свой вопрос. «Лян Шань По», — признался я, чувствуя себя нелепо, как любовник, вынужденный произнести вслух тайное имя своей возлюбленной. «Это так ты называл район бараков?» — уточнил Сарко. Я кивнул. Лицо Сарко сморщилось, глаза сузились, и он спросил: «Это река из «Синей границы»?» Мое удивление он встретил черной и беззубой улыбкой. «Ты видел тот сериал?» — произнес я. «Черт возьми, Гафитас! — воскликнул Сарко. — Думаешь, ты единственный, кто смотрел тогда телевизор?» Он принялся говорить о «Синей границе», о драконе и змее, о Линь Чуне, Као Чу и Ху Сань-Нян, но вдруг в середине фразы замолчал, нахмурился и посмотрел на меня так, будто ему удалось расшифровать иероглиф, написанный на моем лице. «Слушай, — сказал Сарко. — Ты тоже верил во всю эту чушь?» «Какую чушь?» «Во всю эту чушь про Лян Шань По. В благородных разбойников. И прочую дребедень». Я спросил, что он имеет ввиду. «Ты верил в выдумки из «Синей границы»? — продолжил Сарко. — В то, что люди по эту сторону— больше мерзавцы, чем те, кто обитает на той, другой стороне? Что единственная разница между мной и тобой в том, что я родился не в том месте и не на том берегу реки? Что во всем виновато общество, а я — невинный младенец?»
Именно в тот момент я все понял. Это звучало не только в его словах, но и в сарказме, которым был пропитан его голос, в разочаровании, иронии и грусти его глаз. Я осознал, что Сарко перестал существовать, персонаж исчез и уже мало что оставалось даже от его личности — одинокого, больного и доживающего свои дни преступника, сидевшего напротив меня по ту сторону решетки. Сарко никогда не верил в свой миф, не принимал его всерьез и не считал себя Робин Гудом своей эпохи или великим раскаявшимся преступником. Для него это была лишь придуманная личность, служившая ему в качестве выгодной маски, — личность, которая в последние годы, когда уже не осталось сил смеяться или плакать, не вызывала у него никаких чувств, кроме жалости.
— И вам могла прийти в голову еще одна мысль.
— Какая?
— Возможно, Сарко, уже не веривший в свой собственный миф, считал, что вы продолжали верить в него. Он наверняка думал, что вы верили в то, будто он являлся невинной жертвой, вы были последним, кто по-прежнему видел в нем Робин Гуда своей эпохи или великого раскаявшегося преступника. Вы были для него ни другом, ни адвокатом, а единственным почитателем. Или последним соратником — последним честным товарищем, оставшимся рядом с Линь Чуном по ту сторону синей границы. Ведь те вопросы, которые задал вам Сарко, были риторическими, не так ли?
— Полагаю, вы правы.
— И вы ему ничего не сказали?
— Я сказал Сарко, что не верил во всю ту «чушь», как он ее называл. Я не считал, будто во всем виновато общество, а он был всего лишь невинной жертвой. Тогда Сарко спросил, почему я называл их «людьми с Лян Шань По», и я ответил, что сначала я действительно верил в это — ведь в то лето мне было всего шестнадцать лет, а в таком возрасте легко поверить в подобные романтические выдумки. Позднее я перестал в это верить, но в те времена было трудно отвыкнуть от придуманного мной названия, и оно осталось.
— Значит, вы позволили Сарко оставаться в заблуждении относительного того, как вы воспринимали его?
— Да.
— Я полагал, что вам всегда была важна правда.
— Добродетель, доведенная до крайности, — порок. Есть вещи более важные, чем правда, и человек, не понимающий этого, не осознает и ценность правды.
— Вы больше не беседовали на эту тему?
— Нет.
— Не упоминали о Лян Шань По?
— Нет.
— А что насчет Тере? Сегодня вы не говорили мне о ней.
— Не было повода. В то лето мы виделись с ней довольно часто. Тере прежде жила в Барселоне, но на тот момент два или три года обитала в Жироне, вернее, в Сальте, где работала уборщицей при муниципалитете. Она бросила учебу на медсестру и встречалась с парнем, работавшим в городской библиотеке. Это был тип с «хвостиком» и козлиной бородкой, ездивший повсюду на велосипеде, говоривший на смеси испанского и каталанского и арендовавший участок возле реки Тер, где выращивал латук и помидоры. Его звали Жорди, он был на десять лет младше Тере. Мы быстро прониклись друг к другу симпатией, поэтому иногда по субботам я приходил к нему на участок и проводил там много времени, наблюдая, как они с Тере обрабатывали грядки. Также мы покуривали марихуану и разговаривали о политике (Жорди был сторонником независимости) и о Сальте (он там родился и хотел умереть, хотя ему довелось попутешествовать по всему миру). Когда темнело, мы возвращались в город: они — на велосипеде, а я — на своей машине, а потом мы заходили перекусить домой к Жорди или в бар.
Порой мы с Тере встречались наедине. Для этого мне приходилось придумывать какой-нибудь важный повод, связанный с Сарко, что было совсем не просто. Однажды в субботу мы встретились с ней в полдень в баре на площади Сан-Агусти и, выпив кофе и обсудив заготовленную мной проблему, отправились на передвижной рынок, каждую неделю появлявшийся на задворках Ла-Девеса, на берегу реки Тер. Пока Тере делала покупки, мне пришло в голову расставить ей ловушку, предложив перейти на противоположную сторону реки и посетить то место, где много лет назад находился район бараков. «Ты бывала там когда-нибудь с тех пор?» — спросил я. Тере покачала головой. «В том районе сейчас все изменилось», — сообщил я и принялся описывать восхитительный парк с постриженным газоном, деревянными скамейками, качелями и новенькими детскими горками, которые пришли на смену убогим баракам, с протекавшими вдоль них зловонными ручьями и роившимися повсюду мухами. Тере посмотрела на меня с недоумением. «А если там сейчас все по-другому, зачем мне туда идти?» — сухо промолвила она. В те времена Тере стала будто неуязвимой к приманкам былых годов и не имела желания вести со мной беседы о нашем общем прошлом. В одну из тех суббот, когда мы встречались с ней, чтобы обсуждать дела Сарко, она пригласила меня в кафе в Санта-Эухения. Явившись туда, я увидел Тере в компании тучной женщины, которая поприветствовала меня крепким поцелуем. «Помнишь меня?» — спросила она. Мне с трудом удалось узнать ее: это была Лина. Волосы у нее были такие же светлые, как в те времена, когда мы встречались в «Ла-Фоне», но она набрала килограммов двадцать пять лишнего веса, сильно постарела и разговаривала крикливым голосом. Лина не упомянула Гордо, но рассказала мне, что вышла замуж за гамбийца, жившего в Салте, что работала в парикмахерской и у нее трое детей. Любопытная встреча. Тере и Лина никогда не теряли связи, но в то время не виделись давно, так что беседа получилась оживленной. В какой-то момент Лина заговорила о Тио, единственном из банды Сарко, помимо нас, кто до сих пор был жив. Сообщила, что случайно встретила его в больнице «Труэта» (он все также был прикован к инвалидному креслу), и они очень обрадовались друг другу. Лина предложила нам навестить Тио в Жерман-Сабат, где он по-прежнему жил с матерью. Мы с Тере согласились и договорились увидеться в следующую субботу в то же время и в том же месте, а потом отправиться домой к Тио. Однако в следующую субботу я не пришел на встречу, и, как мне стало известно через несколько дней, Тере тоже туда не явилась.