Законы границы (СИ)

На экране показывали гонки машин по пустыне, и Сарко увлекся этим зрелищем — так же, как были увлечены им рыжий и негр. За окном уже начало светать. Я заметил, что мысли в моей голове начали крутиться быстрее под воздействием кокаина. Сарко, покачивая головой и не отводя глаз от экрана, несколько раз пробормотал себе что-то под нос. Неожиданно он повернулся ко мне и спросил: «Ты делаешь это из-за того, что произошло в день нашего налета на банк в Бордильсе?»
— Он именно так и сказал?
— Я не помню точно его слова, но смысл был именно такой.
— Что вы ответили?
— Ничего. Это был неподходящий момент для разговора, и я лишь ждал, что Сарко предпримет дальше.
— И что он предпринял?
— То же, что и я: стал ждать моей реакции. Потом, видя, что я не собираюсь ничего говорить, кинул взгляд на Тере и произнес: «Гафитас никогда не рассказывал тебе, что произошло в тот день, когда нас поймали? Вернее, когда нас поймали, а он смог удрать? Не рассказывал? Нет?» «Я не сдавал вас! — воскликнул я. — Если ты думаешь, что это я был предателем, то ошибаешься. Как я мог сдать вас? Ведь я тоже находился с вами и едва не попался». «Я знаю, что ты не предатель, — сказал Сарко. — Если бы ты нас тогда сдал, тебе бы уже пришлось ответить за это». «И я никому ничего не выбалтывал», — заявил я. «Вот в этом я не уверен, — заметил Сарко. — И не понимаю, откуда у тебя самого может быть такая уверенность». «Потому что я точно знаю, — солгал я. — Абсолютно». «Осторожнее, Гафитас, — предупредил Сарко. — Чем дольше ты говоришь, что не ты был в этом замешан, тем больше уверенность, что ты теперь просто пытаешься скрыть это».
Я молча смотрел на него. Потом Сарко, уже другим тоном, добавил, что в любом случае он имел в виду вовсе не это. Сарко повернулся к Тере и стал говорить с ней так, будто меня не было рядом и он находился с ней наедине. «Значит, он ничего тебе не рассказывал? Ему стыдно. Он чувствует себя виноватым. Этот придурок более двадцати лет чувствует себя виноватым: Охренеть можно, да? Он думает, что бросил меня, а я остановил легавых, чтобы он мог спастись». Вот что сказал тогда Сарко. Разумеется, он имел в виду то, что произошло в парке Ла-Девеса после нашего налета на отделение «Банко Популар» в Бордильсе.
— Вы ощущали себя виноватым?
— Нет. И меня удивило, что Сарко считал так. Безусловно, я чувствовал, что произошедшее тогда в Ла-Девеса было важным, я находился там на волосок от катастрофы, и мне просто чудом удалось спастись. Конечно, я знал, что Сарко спас меня, и был благодарен ему за это. Однако я вовсе не чувствовал себя виноватым: если Сарко помог мне тогда, то сделал это только потому, что мог сделать. Вот и все, уверяю вас. Никакой вины за собой я никогда не чувствовал.
— Однако Сарко не верил в то, что вы не считали себя виноватым?
— Он продолжал гнуть свое. Говорил, жестикулировал — такой надменный и презрительный, и, чем дальше, тем сильнее он расходился, хотя выглядел при этом на удивление трезвым. «Ну-ка, скажи мне правду, Гафитас, — настаивал Сарко. — Ты ведь думаешь, что я тебя спас?» «Единственное, что я думаю, — сказал я, — что сегодня ночью ты пускаешь все псу под хвост и потом тебе придется об этом пожалеть». Сарко засмеялся: «Не надо держать меня за идиота. Считал, я не знаю об этом? Да, да, ты так думаешь и чувствуешь себя обязанным. Ты кретин и всегда останешься таким. И тебя ничто уже не исправит, дерьмовый адвокатишка. Ты ничтожество! Подумать только: приперся сюда спасать своего якобы друга! Тебе не стыдно быть таким идиотом? Не понимаешь, что никакие мы с тобой не друзья?» «Замолчи!» — воскликнула Тере. «И не подумаю! — бросил Сарко, не отводя от меня взгляда. — Мы с тобой не друзья, — продолжил он, — и никогда ими не были. Хватит уже, черт возьми, изображать святошу и выставлять себя на посмешище. Ты не понимаешь, что мы тебя просто использовали, потому что я знал: ты захочешь облегчить свое чувство вины, поэтому никто не сделает для меня больше, чем ты». «Замолчи», — снова вмешалась Тере. «А я тебе тоже говорю: не собираюсь, — ответил Сарко. — Пусть этот тип узнает, что, хотя он считает себя очень умным, на самом деле он полный кретин. Тебе пора узнать наконец правду, черт возьми… И знаешь, в чем правда? Правда в том, что мы не знаем, кто тогда проболтался. Возможно, это был ты или кто-то другой. Нам это неизвестно — и тебя это спасает. Зато мне прекрасно известно, что я никого не останавливал тогда в парке и никого не защищал. Я защищал только самого себя, и если бы для этого нужно было подставить под удар тебя, я бы это сделал, не сомневайся. Уяснил наконец?» Я ничего не ответил, и этот вопрос на несколько секунд повис в спертом воздухе комнаты. Во время молчания Сарко попытался отпить пива из банки и, обнаружив, что она пуста, с яростью бросил ее на пол. «Черт возьми. — пробормотал он, откидываясь на спинку дивана. — Это было уже сто лет назад. Ты не можешь оставить меня в покое хотя бы сегодня ночью? Отстань от меня. Ты ничего мне не должен. А если и был должен, то уже расплатился. Все. Конец истории. Долги заплачены. Можешь идти».
 
Однако я не ушел. «Странно, — подумал я. — Чем больше говорю, что не я разболтал про налет, тем сильнее Сарко убеждается в том, что это был я, и, с другой стороны, чем старательнее Сарко уверяет, будто ничего не делал, чтобы остановить полицейских, тем больше мне верится в то, что все было наоборот. Сарко считает, что я решил помогать ему, чувствуя себя обязанным. Он даже не догадывается, что я стал делать это, чтобы быть с Тере». Пока я размышлял об этом, Сарко нашел смятую сигарету в пачке «Фортуны», расправил ее и закурил, с остервенением глядя на экран телевизора, где двое гонщиков и женщина вели разговор, сидя на табуретах у стойки в каком-то придорожном баре. Кокаин разогрел не только мой мозг, но и сердце. Я был сыт по горло Сарко и той ситуацией, в какую он меня вовлек. Я посмотрел на Тере и решил предпринять последнюю попытку. «Ты все разрушишь, — обратился я к Сарко, который по-прежнему не отрывал взгляда от экрана. — Это твой последний шанс, и ты его вот-вот потеряешь. А другого уже не будет. Если не вернешься сейчас, то можешь забыть про отпуска, про смягченный режим, про помилование — вообще про все. И приготовься к тому, что станешь никому не интересен и тебе придется всю оставшуюся жизнь провести в тюрьме». Я замолчал, внезапно охваченный уверенностью в том, что, благодаря неожиданному озарению, мне только что стала ясна суть Сарко. «Правда, сейчас я, кажется, начинаю понимать, — продолжил я, — что, наверное, именно этого ты хочешь». Произнеся эту фразу, я замолчал, дожидаясь, чтобы Сарко посмотрел на меня или задал вопрос. Однако он не сделал ни того, ни другого. Тогда, словно желая отомстить ему за его дерзкое поведение и оскорбления в мой адрес, я произнес: «Может, я и кретин, а ты трус. Тебя не пугает перспектива провести остаток жизни в тюрьме, но ты боишься жить за ее пределами». Не успел я договорить, как вдруг Сарко подскочил с дивана, пинком отшвырнул импровизированный столик, схватил меня за ворот рубашки и почти приподнял над полом. «Если еще раз я от тебя это услышу, тебе не поздоровится, — угрожающе прорычал он, приблизив свое лицо вплотную к моему так, что я почувствовал его дыхание. — Ты понял, Гафитас?» Я был так напуган, что не мог даже кивнуть. Через несколько секунд Сарко отпустил меня, но продолжал смотреть на меня с отвращением, тяжело дыша. Казалось, он хотел сказать что-то еще или вернуться на диван, но повернулся к Тере, которая наблюдала за нами с невозмутимым видом, сидя на ящике из-под пива и прислонившись спиной к стене. «А ты чего смотришь?» — бросил Сарко. «Ничего, — ответила Тере, погладив свою родинку возле носа. — Я просто думала над тем, что сказал Гафитас». Потом она встала и, направившись к двери, добавила: «Мы будем ждать тебя в автомобиле».
Когда мы в полумраке спускались по лестнице, я пробормотал: «Этот сукин сын совсем с катушек слетел, и я уже сыт по горло. Нет, ты видела? Ведь он меня чуть не задушил!» «Не говори глупостей, Гафитас, — сказала Тере, спускаясь передо мной. — Ты был великолепен». «Просто обалдеть как великолепен, — усмехнулся я. — И ты тоже была на высоте. Кстати, спасибо, что поддержала меня: если бы не ты, не знаю, чем бы все закончилось». На улице светало. Мы сели в машину, и я завел двигатель. Положив свою руку на мою, лежавшую на рукоятке переключения передач, Тере произнесла: «Подожди. Он спустится». «Ты совсем, что ли, ничего не соображаешь? — раздраженно буркнул я. — Он не спустится — можешь себя не обманывать». Неожиданно я потерял над собой контроль и принялся кричать, ругая Сарко последними словами. Не помню, что я тогда говорил, и предпочитаю не вспоминать. Однако хорошо помню, как Тере прервала мой поток ругательств, влепив мне пощечину. И только тогда я замолчал, ошеломленный. Через несколько секунд Тере промолвила: «Прости». Я заглушил двигатель, и мы сидели молча, глядя, как по окружной дороге начали проезжать первые автомобили, в то время как в лобовое стекло стал все настойчивее пробиваться пепельно-серый свет раннего утра. Прошло минут пять, когда я вдруг услышал, что Тере сказала: «Вон он идет». Я посмотрел в зеркальце заднего обзора и увидел, как Сарко появился из здания, которое еще полчаса назад казалось космическим кораблем, а теперь вновь обрело свой обычный облик дома на городской окраине. Пошатываясь, он приблизился к машине, забрался на заднее сиденье и произнес: «Поехали».