Мир Терского фронта. Тетралогия
— А что, это ты про косматого этого говоришь? Тоже мне — «дитятя»? — саркастически усмехнулся я. — А не похож…
— Да, про старшего их и говорю. У них власть по наследству вроде как передавалась, так что он «магистром» у них стал прозываться, как папашку его вздёрнули! Ему, когда Беда пришла, то ли шестнадцать, то ли семнадцать годков было, я сейчас не помню точно. Записи бесед с ними читал. Так старшие кровопийцы его «ботаником» называли, я, правда, так и не понял почему?
Поскольку, в отличие от Милослава, я общался в своей жизни не только с монахами, крестьянами и вояками, то значение этого древнего термина знал.
— Так до Тьмы в школах и университетах называли чрезмерно прилежных учеников, тех, кто из книг не вылезал. Почему, сейчас и не поймёшь. Но вот то, что этот длинный все книги, какие можно было найти, про этот их сатанизм прочитал, а может, и наизусть выучил — голову на отсечение даю.
— Ишь ты… Не зря говорят век живи — век учись. А он действительно у них за проповедника был, Отцы наши на него самую строгую епитимью наложили — безурочную.
— Это как? — поинтересовался я.
— А так: что бы он ни делал — в зачёт ему ничего не идёт. А прощение полное будет по воле иерархов наших. Ты вот цену, что я им за работу назначил, малой назвал, а ведь я и не должен им ничего платить. Три патрона этих — милостыня от меня лично! И учти, Илья, этим повезло, только год как шатурить перестали.
— Как это? — не понял я местной специфики.
— А на «Шатурторфе» топливо добывать, на болоте торф резать. И врагу не пожелаешь, скажу по правде. Даже если в артели, добровольно, то всё одно — малоприятное занятие, а уж по принуждению, да по епитимье…
Условия на торфоразработках я себе представлял хорошо, благо весь север нашего анклава был как раз торфяным, и мы тоже отправляли туда захваченных преступников и прибалтийских пленных.
Пока мы беседовали, еретики уже притащили большие щиты из толстенных досок и приладили их к платформам. Взревел мотор первой машины, и Чпок аккуратно вывел её на перрон, затем и второй «Тигр», управляемый Мистером Шляпой, оказался там же.
— Ты, Следопыт, давай береги себя, — начал прощаться монах. — Если надо, то можешь на обратной дороге сюда заглянуть — мы ещё два дня тут обретаться будем, товара дожидаючись.
— Если получится, то обязательно, — и я пожал протянутую мне руку.
* * *
На маленьком совете мы решили скоренько пробежаться по торжищу — посмотреть на товар, выяснить цены и прикупить свежатинки в дорогу.
Рынок изобилием не поражал, но предлагали многое из того, что до нас редко когда доезжало. Например, яблоки, и не мочёные или квашеные, а всю зиму целиком, в натуральном виде сбережённые. И хоть просили за них куда как немало — десять «семёрок» за килограмм, но мы не устояли. И теперь обходили ряды, смачно, с хрустом, вгрызаясь в бока восхитительно вкусных, огромных плодов. «Из самого Мичуринска яблочки!» — так отрекомендовал свой товар продавец.
Поразило нас и обилие предлагавшегося к продаже хлеба, причём основную массу составляли изделия из редкой у нас пшеницы, мы-то всё больше ржаным обходились. Так что без покупки десятка белых сдобных калачей не обошлось.
Удовлетворив своё любопытство и пополнив припасы, наша маленькая колонна отправилась в путь. Как-никак надо было в быстром темпе преодолеть почти сотню километров и уложиться в оставшиеся четыре часа. Кстати, переброска по «железке» сэкономила нам много горючего, и теперь можно было ехать, как говорится, на все деньги.
* * *
Покинув пределы гостеприимного Ликино-Дулёво, мы, по совету всё того же Милослава, выехали на Большое Кольцо и покатили в сторону Куровского. Там посадские держали постоянный форпост, охранявший в том числе и местное железнодорожное депо. Покрытие на «Большой Бетонке»[237] в этих местах сохранилось неплохо, и нашим водителям удавалось держать скорость под полсотни километров в час, так что уже через двадцать минут, отмахав с десяток километров, мы свернули на Егорьевское шоссе. Дальше по Кольцу, через Воскресенск, монахи ехать не советовали — город был разрушен, и, пробираясь через заваленные обломками улицы, мы бы потеряли уйму времени.
В Егорьевск, славный своими тканями, мы тоже заезжать не стали, а, проскочив по окраине, поехали дальше на юг.
Дорога была в относительно приличном состоянии, но тянувшийся вокруг лес навевал на всех скуку, общее настроение по рации высказал Саламандр:
— На лес мы и дома посмотреть можем. Однако бдительности никто не терял, а Мистер Шляпа вообще высунулся в люк, где мы установили АГС. У деревни Михали (название я узнал по карте) путь нам преградила застава. Поперёк дороги на массивных опорах лежал капитальный, из стальной трубы, шлагбаум. Услышав шум моторов и заметив наши машины, часовой, до того скучавший под дощатым навесом, вскочил и несколько раз ударил коротким металлическим прутом по висящему рядом с ним куску рельса.
— Ну вот, приехали, — недовольно поморщился Тушканчик. — Интересно, это кто такие?
С десяток молодых парней, одетых в старый армейский камуфляж и вооружённых «семьдесят четвёртыми» «Калашниковыми», выскочили из небольшого кирпичного домика, стоявшего на обочине. Вслед за ними показался пожилой мужчина с роскошными седыми усами. Парни вначале бодро взяли нас на прицел, но, впечатлённые размерами наших нижегородско-арзамасских «монстров» и наличием у предполагаемых противников автоматического гранатомёта, сбавили обороты и опустили стволы.
Их командир поправил висевший на плече стволом вниз АК (кстати, он единственный из всех не стал в нас целиться), вытащил из кармана пилотку, водрузил её на голову и не спеша направился к нам. Я распахнул дверь и вылез наружу. «Они ведь не знают, что „калашом“ нашего „Тигра“ не взять, — мелькнула мысль. — А открытая дверь меня как раз от этих салабонов прикроет. И пространство для манёвра будет, если что не так пойдёт».
— Здравия желаю! — обратился ко мне усатый. — Откуда и куда путь держите?
— И вам доброго дня, уважаемый! Вот из Дулёво в Коломну едем.
Начальник заставы ничего не ответил, только усы пригладил. Я намёк понял и продолжил:
— Сами мы тверские, но сюда из Посада приехали.
— Из Сергиевого или Павлова? — прищурившись, спросил седой.
«А я и забыл, что тут неподалёку ещё один город с таким названием есть!»
— Из дальнего, Сергиевого.
— А чем подтвердить можешь?
— Да вот, пропуск посадский, — и я протянул кусок картонки, который нам выдали по распоряжению отца Владимира.
Мужик неопределённо хмыкнул, мельком глянув на пропуск, и, повернувшись к своим, сказал:
— Отбой тревоги, салаги! Это наши. Шлагбаум поднимите, не видите, что ли, люди спешат! Продолжил, снова повернувшись ко мне: — А пропуск вы лучше на стекло прикрепите, чтоб, значит, издалека видно было. — Потом ещё немного подумал и спросил: — А вы взаправду из Твери?
— Да, оттуда.
— Ну и как там у вас?
— Да как везде.
— Народу много уцелело? — очевидно, проезжающие служили ему основным источником информации.
— В Твери — мало, а так, по области, почти полмиллиона сейчас живёт.
— А я москвич, — совершенно неожиданно сказал седоусый. — «Срочку» в этом сраном Егорьевске-шесть тянул. Два месяца до дембеля оставалось. Теперь вот целый лейтенант… — И он невесело ухмыльнулся. Мне почему-то стало очень жаль этого пожилого, побитого жизнью человека, который так за три десятка лет и не нашёл себя в этом новом, страшном мире.
— Я вообще-то тоже москвич, — решил я приободрить военного.
— Ух ты, — широко улыбнулся он. — А в Москве где жил?
— Я маленький тогда был, плохо помню, но, по-моему, на Шаболовке где-то.
— Вот это да! А я на площади Гагарина! Соседи! Слышь, тверской, а может, заглянешь к нам, посидим, поговорим?