Мы из блюза (СИ)

- Ладно, пусть так. Но, читая все эти газеты, я понял, в чём ваша… ладно, наша системная ошибка. Рассказать?
- Да уж, будьте так любезны!
- Пытаясь спасти самодержавие с помощью террора, мы рубим это самое самодержавие на корню! По одной элементарной, блин, причине: монополия на насилие должна быть исключительно у государства! Иначе это ещё более жуткий подрыв авторитета власти, вы понимаете? Более жуткий, чем все сказки про Распутина, вместе взятые! Вот и выходит, что благими намерениями вымощена дорога в ад! 
- Отлично сказано, браво! – раздался голос от дверей. Офицеры побледнели и принялись вставать по стойке «смирно»: в дверях стоял сам государь император Николай Александрович, самодержец великия, и малыя, и белыя и прочия. – Полностью согласен с Григорием Ефимовичем, - произнес император, подходя к нам и садясь в кресло. – И про благие намерения, и про то, что лишь государство вольно карать заблудших. А раз уж так совпало, что государство в данном случае – это Мы, соблаговолите объясниться, господа конспираторы. Да вы садитесь, садитесь. И вот ещё о чем поведайте: кому из вас пришла в голову светлая идея вести подобные беседы в комнате, окнами выходящей на общедоступную улицу? Мы могли бы предложить вам более подходящие помещения – взять хоть Петропавловскую крепость или Новую Голландию. Да и в Шлиссельбурге достаточно надежно. Итак, я вас слушаю.
- Ваше императорское величество, - вновь поднялся жандарм. – Полковник Васильев, адъютант штаба Отдельного корпуса жандармов. Полностью вверяю себя вашему величеству и прошу учесть, что мною двигало исключительно желание спасти наше многострадальное отечество.
Доклал полковника занял около часа. Надо отдать ему должное, он вообще не врал ни в единой известной мне детали, всю ответственность при этом тянул на себя. Николай слушал его с кажущимся равнодушием, но я чувствовал, что царь в бешенстве. Когда Валериан Павлович умолк, выяснилось, что предчувствия не обманули.
Кем там последнего царя именовали? Сусликом? Шутники, блин. Таких свирепых хищных сусликов в природе не существует, иначе бы в зоопарках полукилометровые зоны безопасности огораживали. Его императорское величество изволил орать, причем исключительно по делу. Царственная речь была щедро снабжена идиоматическими конструкциями на немецком, английском и великом-могучем языках, причем таких загибов я никогда ранее не слышал. Излагал государь-император весьма толковые, по моему мнению, вещи, в целом повторяя мою мысль, что на терроре ничего прочного не построишь, а создавать Госужас – накладно во всех смыслах и вообще-то чревато много чем нехорошим. Но главное: хотя расфитилил он господ офицеров до молекулярного уровня, похоже, (что, конечно, удивительно), светит им не аннигиляция у стены той самой Петропавловки, а, в некотором роде, продолжение банкета.
- …за спасение ваших жизней на полном серьезе рекомендую в ближайшей церкви свечу святой Анастасии Узорешительнице поставить, - уже успокаиваясь, произнес император. – Когда бы вчера черносотенец не пытался зарезать мою дочь, в порошок обоих стер бы, не разбираясь. На сём разнос окончим, дозволяю сесть и курить, - сказал царь и громко хлопнул в ладоши.
Вновь открылась дверь, два казака втащили все тот же столик со двора, только вместо шашлыка, сулугуни и «Хванчкары» на нем теперь были коньяк и нарезанные лимоны.
- Григорий Ефимович, - обратился ко мне Николай, попыхивая папиросой. – Теперь ваша очередь. Расскажите мне ваше пророчество про гибель империи, как можно более детально.
Я, старательно подбирая слова, рассказал ему все, что помнил про Февральскую революцию и все последующие события, оставляя пока в тумане историю страны года после 1930-го.
- И вы считаете, что, кроме как жестоким насилием в отношении людей, многих из которых я долгие годы полагал надежной опорой трона, спастись больше нечем?
- Я не знаю, ваше величество, с какого места вы слышали нашу беседу, но я как раз напоминал господам офицерам, что насилие в нашем случае, хоть, увы, и необходимо, но является не более, чем отсрочкой. Проблема в том, что, если не решить основные проблемы, после всего, что уже устроили и всего, что сейчас накручивается в прессе, империя может накрыться ещё громче, чем в прошлый раз. В смысле, кровавее. Хотя, скорее всего, и чуть позже. 
 
- Что бы вы посоветовали сделать?
- Ничего не стану больше советовать, ваше величество. Уже посоветовал на свою дурную голову, результат вам известен.
- Разумно, друг мой, хоть и запоздало. Как говорят мои лейб-конвойцы, «хорошо быть умным раньше, как моя жена потом». Так что, снявши эту самую упомянутую голову, по волосам плакать поздно, хоть вы их и сбрили заблаговременно.
- Что ж, государь, возможно, вы и правы, - на Балашова с Васильевым страшно смотреть было – после выволочки, которую они получили, моя манера беседовать с «хозяином земли русской» их, похоже, окончательно добила. Николай же на эту несообразность внимания не обратил, ну, или сделал вид. – Главное, что вам необходимо – это сплотить как можно больше верных вам людей. Верных до донышка, безоговорочно и безрассудно, как тот ссыльный жандарм, что застрелился, узнав о вашем отречении.
- Это какой же? – заинтересовался император.
- Увы, фамилию не помню. Он еще рабочие союзы организовывал в начале века.
- Зубатов?! Вот уж ничего себе новости… Но продолжайте, прошу вас.
- Люди эти нужны во всех сферах жизни и общества, но прежде всего – в силовых структурах.
- Простите?..
- Армия, флот, полиция, жандармерия, - пояснил я. – Но тут нужно быть особенно осторожным. Могу ошибаться, но, кажется, все генералы, что окружают вас в ставке, в моей истории убеждали вас отречься от престола, а такую позицию верноподданеческой я бы никак не назвал… 
- Я бы тоже, - задумчиво пробормотал император. – Так, господа. Совещание на этом прекратим. Мне нужно многое обдумать. Григорий Ефимович, вас жду к себе завтра же, территорию дворца прошу не покидать. А вас, господа, причем обоих, - послезавтра к полудню. Только как бы нам замотивировать такую аудиенцию?
- Осмелюсь доложить, мы оба назначены расследовать гибель великого князя Александра Михайловича, - подал голос Балашов.
- Вот как? Что ж, быть по сему. Эх, Сандро, Сандро… Ладно, дела пока в сторону. Выпьем, господа.
Балашов разлил коньяк, царь взял бокал и встал.
- За Россию! – мы выпили до дна, закусили лимоном. Царь с прищуром посмотрел на меня. – Наслышан, наш дорогой друг, что вы теперь изрядно музицируете?
- Как умею, ваше императорское величество, - пожал я плечами и открыл кофр. Настроил, погнали. Настроение блестящим не назвать, поэтому что вспомнилось, то вспомнилось.
Ту собачку, что бежит за мной зовут «Последний шанс».
Звон гитары и немного слов — это все, что есть у нас.
Мы громко лаем и кричим, бросая на ветер слова,
Хотя я знаю о том, что все это все это зря.
На моих ботинках лежит пыль многих городов.
Я раньше знал, как пишутся буквы, я верил в силу слов.
Писал стихи, но не стал поэтом и слишком часто был слеп.
Мое грядущее — горстка пепла, мое прошлое — пьяный вертеп.
Но были дни, которые запомнятся мне навсегда —
Иная жизнь, иные времена[3]…
Куплет про грязный подвал, женщин на стенах и рок-н-ролл я благоразумно опустил.
- Верно, Бог, - император перекрестился, - действительно решил дать последний шанс не только вам, но и нам, многогрешным. Не упустить бы. Григорий Ефимович, во дворе оставлю провожатых для вас, это не обсуждается. До встречи, господа, - Николай Второй встал и стремительно вышел вон. 
Мы дружно закурили и с минуту сидели в тишине. Потом Васильев разлил коньяк и встал.
- Здоровье его императорского величества!
Мы встали и выпили.
- Не отпускает, признаться, мысль: ведь что обычно с бешеными псами делают? Пристреливают же, - вздохнул я.
- Авось прорвёмся, - махнул рукой полковник. – Меня сейчас куда сильнее заботит другое: его величество, к несчастью, весьма подвержен влиянию. Нехорошо так про государя, но он нередко бывает подобен флюгеру. А в нашем случае это смертельно опасно – как для нас самих, так и, в первую очередь, для России. Это сейчас он на нервах из-за нападения на Анастасию Николаевну…