Солнце (ЛП)

Я прикусила губу до такой степени, что реально ощутила вкус крови.
Отвернувшись, я попыталась закрыть своё сердце. Я скрестила руки на груди, пытаясь опустошить своё сознание, но воспоминания всё равно скользнули на передний план.
Я помнила розовые сердечки.
Это было после того, как она в первый раз рассталась с Джеком. Я сделала это в попытке подбодрить её, рассмешить. Она всё повторяла, что больше никого не полюбит после Джека.
Так что я забила её шкафчик в раздевалке, её комнату и её машину сотнями розовых сердечек. Стеклянных сердечек, бумажных сердечек, из папье-маше, керамики, пластика, некоторые мой отец даже вырезал для неё из дерева.
Открыв шкафчик и обнаружив это всё, она рассмеялась. Она засмеялась ещё сильнее, увидев, что я сделала с её машиной. Но позвонив мне после возвращения домой, она плакала, увидев, что я пробралась в её комнату и сделала там, пропустив два первых урока.
Она сказала, что любит меня, и без меня давно уже была бы мертва.
Сердито вытерев слёзы, я резко встала на ноги.
Я не смотрела на них обоих, а прошла через каюту к носу лодки, мимо маленькой кухоньки и холодильника к двери в конце общего помещения. Потянувшись к ручке, я вошла в единственную спальню на лодке, которую отдали нам с Ревиком.
Я захлопнула за собой дверь и села на кровать.
Всё ещё вытирая слёзы, я уставилась на синее покрывало.
Звезду Будды я тоже помнила.
Звезда Будды была делом рук моей мамы.
Она пыталась сделать так, чтобы Касс почувствовала себя более желанной, частью нашей семьи. Моя мама ничего не знала о буддизме, но она любила Касс, а Касс воспитывали в буддизме. Так что моя мама купила на уличном рынке маленькую глиняную статуэтку Будды и приклеила её к звезде, которую мы надевали на верхушку нашей рождественской елки.
Увидев это, Касс тоже плакала. Кажется, тогда ей было семь или восемь лет.
Тогда буддизм ещё был для неё важен.
Думаю, с тех пор она позабыла некоторые ключевые догмы.
Снова вытерев слёзы, я прикусила губу, стараясь контролировать свой свет.
Часть меня хотела вернуться туда и ударить её кулаком по лицу. Часть меня хотела вернуться и наорать на неё, но я даже не знала, что хочу сказать.
Что толку от слов? Что слова вообще могли исправить сейчас?
«Эй, — на сей раз голос был тише, нежнее. — Эй, я спускаюсь, хорошо?»
«Нет, — я вытерла лицо, качая головой, хоть он и не увидит. — Всё хорошо. Правда. Ты занят. А я в порядке».
«Я спускаюсь», — только и сказал он.
Глава 26. Фундамент
Я очнулась, дыша с трудом.
Как и каждую ночь, когда мы делали это, мне казалось, что я не могу думать сквозь боль в моём свете. Я не могла думать от того, как сильно болела моя грудь, всё моё тело, даже моя кожа.
Но на сей раз дело было не только в боли.
Не только в ней.
Дело было даже не в том потерянном, сбитом с толку ощущении, которое я помнила по другим ночам с тех пор, как мы начали то. Я чувствовала так много Ревика. Я чувствовала нынешнего Ревика, которого я знала… и я чувствовала его прежнюю версию, которую я едва помнила — версию из Сиэтла, круиза по Аляске, Сиртауна.
Я чувствовала Ревика, с которым впервые переспала в той хижине в Гималаях.
Тот прежний Ревик всё ещё имел способность причинить мне боль. В некоторых отношениях он теперь казался мне почти незнакомцем, но я помнила, какие чувства он во мне вызывал. Я помнила, как сильно он сбивал меня с толку, как часто я чувствовала себя отвергнутой им, как часто я чувствовала, будто он отгородился от меня.
Я говорила себе, что важна лишь новая версия Ревика.
Тот первый Ревик, которого я знала, даже не был цельной личностью. Он был созданием Вэша, Шулеров, Менлима, когда они разделили его разум на части. Тот, кого я знала теперь, был настоящим Ревиком, который имел значение. Он тот, кто ощущался настоящим для меня. Он казался цельной личностью, куда более большой и трёхмерной по сравнению с другой версией, которую я знала.
 
И всё же я помнила всю эту боль.
Я помнила, какой одинокой чувствовала себя в те недели и месяцы.
Между двумя версиями было достаточно общего, чтобы мне казалось, будто я задыхаюсь в нём. Я видела, где линии накладывались друг на друга, где они становились незначительными. Я пыталась видеть правду того, где он жил, где мы жили вместе.
Я видела его той ночью в хижине, когда мы впервые переспали и заключили брак.
Он был таким открытым… таким, бл*дь, открытым, даже тогда.
От уязвимости у меня перехватывало дыхание. Честно говоря, это вызывало во мне ужас.
Какая-то часть меня до сих пор потерялась там, парализованная тем, насколько иначе я всё видела теперь, насколько иначе я видела ту ночь его глазами.
Я думала, что сумею проще справиться с теми воспоминаниями. Мы смотрели на часть нашего брака, которую я помнила и которую мы пережили вместе. Мы находились в той части, где должно быть меньше шока и сюрпризов.
Это должна быть лёгкая часть.
И тем не менее, я оказалась сильнее сбита с толку, сильнее напугана, сильнее погрузилась в отрицание и избегание по сравнению со всем остальным, что он мне показывал.
Я всё ещё лежала там и пыталась собраться с мыслями, когда Ревик поднялся со своей половины кровати. Даже то, как он двигался, влияло на меня. Я помнила, как видела это в то время, какой чужеродной и от природы сексуальной мне казалась эта манера двигаться.
Я пялилась на него теперь, наблюдая за ним таким, каким я видела его тогда.
Он двигался бесшумно, как животное, и мышцы скользили под татуированной кожей.
Он забрался на меня. Нет, не забрался; «забрался» — неподходящее слово для того, что он сделал. Он разлился надо мной, чувственно передвигая всё тело, просунув ногу между моих и окутав меня своим светом. Он вплетал в меня свой aleimi, пока в моей груди и животе не зародилась боль… такая сильная, что я не могла дышать.
Он сделал это так быстро, что я могла лишь смотреть на него, чувствуя, как сердце подскочило к горлу.
Я не могла вскрикнуть или сказать ему остановиться.
— Ты хочешь, чтобы я остановился? — пробормотал Ревик.
Посмотрев на него, я силилась подумать, хотя бы увидеть его.
Я пыталась вспомнить, где мы, кто я теперь.
Я чувствовала, как лодка покачивается подо мной, быстро скользя по волнам в сторону итальянских берегов. Я знала, что Балидор и остальные управляют лодками даже ночью, подводя нас вплотную к побережью и союзникам Атвара на юге Италии, южнее места, где начиналось наблюдение вокруг лагеря Миферов в Риме.
Но сейчас сложно было думать обо всём этом.
Звезды светили в иллюминаторы с обеих сторон, освещая лицо Ревика, его шею, голую грудь, руки, пока он нависал надо мной.
Боль в моём нутре усилилась, заставляя меня закрыть глаза.
Я хотела его. Я хотела его так сильно, что не могла нормально думать, но мысль о сексе с ним сейчас ужасала меня. Это заставило меня усомниться во всем относительно меня самой. Я помнила, как тогда тоже хотела его. Я помнила, как не знала, хотел ли он меня, и почему он хотел меня, даже когда это было очевидным.
Я помнила, как чувствовала, будто вечно притягиваю его, давлю на него, пытаюсь удержать его рядом. Я помнила, что это сопровождалось чувством стыда и вины.
Я знала, что поступаю неправильно.
Даже зная это, я как будто никогда не могла перестать.
Ревик ласково убрал волосы с моих глаз, глубже вплетая в меня свой свет, всё ещё двигаясь с той чувственной грацией. Он ничего не говорил, даже в нашем сознании, но я чувствовала, что его свет согревает мой, пытается подманить меня к себе, уговорить открыться, расслабиться.
Но я не могла расслабиться. Не могла.
Мой разум всё ещё силился осмыслить то, что он показал мне, что я чувствовала с его стороны, пока мы были в той хижине в Гималаях.