Преданная (СИ)

– У тебя месячные, Юля? – Он спрашивает серьезно, сведя брови. И я хотела бы соврать, но какой уже смысл?
Медленно мотаю головой.
Возвращаюсь к нему. Он закрывает глаза, бьется своим лбом о мой лоб. И в губы снова летит, только не что-то до чертиков романтичное, а закономерное:
– Пиздец блять.
  
Глава 40
 
Глава 40 
Юля
Несколько следующих секунд я вовсе не дышу. Поспорить сложно: полный, блять, пиздец.
Но я в нем уже столько живу, ваша честь… Вы бы знали…
Слава резко выдыхает.
Отрывается от моего лба. В глаза не смотрит – снова вниз. Не агрессивно, но настойчиво давит на мое бедро. Я должна с него… Слезть.
Ничего ужасного не происходит (точнее не так: все ужасное уже произошло), но я все равно воспринимаю закономерную бессловестную просьбу болезненно.
Подчиняюсь. Ступаю на пол. Поправляю белье. Веду основанием ладони по все еще влажной щеке. Не знаю, почему, но слезы из глаз продолжают сбегать.
Получаю его взгляд, а свой увожу.
Хочу наклониться, но он опережает. Успевший поправить брюки Тарнавский приседает и одним размашистым движением сгребает с пола всю нашу одежду.
Он, кажется, уже все это пережил. А я еще нет. У меня между ног — отголоски его болезненно-страстных движений. Пытаюсь настроиться. Тянусь за своим топом и юбкой, но вместо того, чтобы отдать их, он уводит руку за спину, набрасывая мне на плечи свою рубашку.
На пару секунд цепенею. Прикрываю глаза и вдыхаю.
Что ты от меня хочешь, Слав? Я просто не понимаю...
Продолжаю чувствовать на себе стянувшую кожу слюну, между ног – кровь вперемежку со смазкой. Я вся пахну им, во мне — фантомные толчки, этого более чем достаточно, но прикосновение к коже его одежды все равно будоражит.
Выталкиваю из себя дурацкое:
– Спасибо.
Смотрю вокруг. Понимаю, что мы сделали это просто в предбаннике. Дурацком предбаннике ночного клуба. Вот так ты лишилась девственности, Юля, поздравляю. Маме что ли позвонить…
Сарказм не спасает. Жалость к самой себе подкатывает к горлу. Изо всех сил душу всхлип.
Не хочу смотреть на него. Объясняться. Ничего не хочу. Только уйти.
Делаю шаг навстречу и протягиваю руку.
– Можно мне вещи, пожалуйста, – звучу, как разбитый хрустальный бокал. Не очень.
Вместо того, чтобы облегчить мою участь, Тарнавский уводит руку с моими вещами дальше.
Заставляет посмотреть на себя.
Даже не подозревает, какой силы боль причиняет. Я вынуждена встретиться с абсолютно трезвыми, пронзительными и пронзающими миллионом лезвий глазами. Мои в ответ наполняются слезами.
Жмурюсь, услышав рубленное:
– Блять.
Он без слов берет меня за руку и ведет. Куда – даже не пытаюсь угадать. Вглубь кабинета.
Подводит к дивану (оказывается, тут был диван, а мы…), приказывает сесть.
Подчинившись, слежу, как направляется к мини-бару, достает оттуда воду, берет стакан и наполняет.
Вернувшись, протягивает.
– Пей.
Руки дрожат, в пальцах почти нет сил, но вариант «ослушаться» я не рассматриваю.
Действительно пью. Только под его взглядом это до чертиков сложно. Смотрю вниз – давлюсь. Запахиваю рубашку сильнее.
Я прекрасно понимаю, что он там и так все уже увидел и прятаться поздно, но накатывает запоздалый стыд.
На третьем глотке вода начинает вызывать тошноту. Пытаюсь отставить, но рука все так же дрожит.
Тарнавский шагает ближе, давит ладонью на стекло. Я снова вынуждена на него посмотреть. И снова при взгляде мне хочется плакать.
Губы дрожат, я их кусаю.
– Пей, Юля. И не плачь, – мужчина сам же кривится на своем приказе. Наверное, понимает, что… Это не от меня зависит. Прокашливается. Смягчается.
Я заторможено слежу, как садится на корточки у моих ног. Сжимает пальцами голые колени. Смотрит в лицо снизу-вверх.
– Если можешь, не плачь, – и уже не приказывает, а просит.
Я стараюсь. И успокоиться, и сделать хотя бы еще парочку глотков. Все же отдаю стакан, когда он начинает больно биться о зубы.
На сей раз Тарнавский забирает.
 
– Спасибо, – на мою благодарность никак не реагирует. Поставив стакан на столик, возвращается к моему лицу. Не просто смущает, а дотошно разглядывая. Душу вынимает. Ждет объяснений? Наверное. Но я… Блять, я не способна.
– Можно я уеду?
Спрашиваю у мужского голого плеча. На нем видны следы моих неумелых «ласк». Борозды от ногтей. Это так… Стыдно теперь.
– Куда ты уедешь?
Элементарный вопрос вышибает землю из-под ног. В моих глазах снова слезы. Сами глаза перемещаются. Я смотрю на него и честно транслирую: я не знаю. Просто… Не с тобой. Мне как-то больно и безнадежно.
Тяжелая капля скатывается по щеке. Я ловлю ее на подбородке. Тарнавский тем временем закрывает глаза. Дышит, раздувая ноздри. Злится – скулы напряжены.
Я чувствую себя виноватой. Ужасно. Несправедливо.
Хочу отодвинуться, но когда дергаюсь – пальцы сильнее сжимают колени. Он открывает глаза и спрашивает:
– Он тебя заставил? Со мной переспать – это часть плана?
– Кто он? – спрашиваю, по инерции несясь по колеям своей реальности. Хотя и сама понимаю, что тупо.
Злю сильнее. Тарнавский блестит глазами. Молчит, то ли слова подбирая, то ли пытаясь сдержать грубость. А я тем временем понимаю, что он…
– Блять, Юля... Я все знаю. – Ежусь. Тарнавский смотрит цепко. Подается ближе. – Отвечай: да или нет? Ты мне разрешила, потому что он заставил?
Я тупею и немею. Смотрю на него. На крайнее напряжение во взгляде. Складку между бровей. И не знаю, как сказать… С чего начать… Что сейчас имеет смысл?
В итоге жалко пищу:
– Я конверт ваш потеряла, – и снова всхлипываю.
– Юля, блять. Нахуй конверт. Я тебе вопрос задал. Ты девственность мне отдала, потому что он тебе сказал? Да или нет?
Молчу. Я не знаю.
Пауза затягивается. Мне все меньше пахнет сексом. Тело все хуже его помнит. Я начинаю подмерзать и дрожу еще и из-за этого…
– Смолин тебя заставил, Юля? Скажи мне правду.
Делаю болезненно глубокий вдох, расправляя грудную клетку. Осознаю, что без ответов уже не уйду.
– Он сказал, что я должна с тобой… С вами… Что должна переспать. Для информации. Чтобы вы охотнее давали.
Замолкаю. Вслух это звучит ужасно. Тарнавский же воспринимает спокойно. Как кажется на первый взгляд.
Потом – закрывает глаза. Новую паузу увенчивает тихое:
– А я неохотно давал? Пиздец.
Он резко поднимается. Отпускает мои колени и отходит в сторону. Не смотрит на меня. Четко перед собой.
В комнате становится еще холоднее. Доносящиеся извне звуки снова слышными. Я осознаю, что терять мне больше нечего.
– Слав… – Зову. Он мотает головой.
– Дай мне секунду.
Прикусываю язык и смотрю вниз. Раскрываю и переворачиваю руки. Они подрагивают, но уже меньше. Сжимаю-разжимаю кулаки. Не знаю, зачем. Наверное, чтобы почувствовать себя живой.
Тянусь за юбкой и все же надеваю, толком не вставая. Так чувствую себя уверенней.
Ловлю новый взгляд через плечо. Он смотрит, как одеваюсь. Во мне разгоняется кровь.
После нескольких секунд колебаний подходит. Снова садится на корточки. Смотрит в глаза.
– Это пиздец, Юля. Ты понимаешь, что это пиздец?
Жмурюсь, киваю. Он прав. Иначе не назовешь.
Пальцы начинают съезжать с моих колен, я не хочу их отпускать. Но и перехватывать было бы слишком тупо. Торможу словами:
– Я не потому это сделала, – киваю туда, где мы еще недавно занимались сексом. Скорее всего оказываю ведмедью услугу. Слава тоже туда смотрит. Его уносит. Я вижу это по взгляду.
Я помню, как было больно. И точно не хочу сейчас продолжения, но его взгляд будит внутри желание когда-то… Снова… С ним.
– У меня есть брат. Владислав Белькевич. – Взгляд судьи возвращается ко мне. Он хмурится. А я уже даже не жду, что сходу вспомнит. И может даже посмеяться могла бы, насколько все сюрреалистично.