Три минуты молчания. Снегирь

Кто-то к нам постучался тихонько. Вот уж действительно – как с другой планеты.
– Ох… – Клавка замотала головой и выругалась сквозь зубы. – Ну что поделаешь, открою.
– Ты что!
– Да это же Валечка. Твои постирушки принесла. Ну, какой ты у меня ещё мальчик! Думаешь, она без романов тут живёт? Не-ет, Валечка у нас не такая!
Она приоткрыла дверь. Валечка оттуда спросила:
– Всё хорошо? – И засмеялась.
Клавка ей ответила чуть хрипло:
– Лучше не бывает. Спасибо тебе, Валечка.
– Да уж, если на банкет не пошли…
– Ох, какой уж тут банкет! Свой у нас банкет. Спасибо тебе большое.
Клавка уже не вернулась ко мне, стала одеваться, подобрала всё с полу. Я спросил:
– Она тоже из-за меня не пошла?
– Ну что ты. Не всё из-за тебя. Двое у неё тут встретились, в одном рейсе. Один бывший, другой теперешний. Гляди ещё – там передерутся, на банкете. Лучше от беды подальше.
– Не растреплет она?
– Кто, Валечка? – Клавка рассмеялась, взъерошила мне волосы. – Миленький, успокойся. Уже про то, что я тут с тобой лежала, вся плавбаза знает. От киля, как говорят, до клотика. Что нам после этого – Валечка!
Я тоже засмеялся:
– Выходит – поженились мы с тобой?
– Да уж поженились…
Я помолчал и сказал:
– Я не просто спрашиваю, Клавка.
– О чём ты?
– Какими же мы отсюда выйдем? Как я завтра без тебя буду?
– Ой, вот уж про чего не надо. Я тебя умоляю! Таким же и будешь.
– Нет. Уже не смогу…
Я, наверное, права не имел говорить ей эти слова, мне ведь ещё под суд было идти, – да неизвестно же, чем он кончится, этот суд, всё же у меня какие-то оправдания были. По крайней мере, мы б хоть эти недели вместе провели – до приговора, а там уже ей решать, стоит ли ждать меня. Нет, пожалуй, здесь решать, сейчас, – неужели б я ей не признался, скажи она только «да»!
Клавка ко мне присела.
– Ну зачем это тебе в голову-то пришло? Вот взял и всё испортил. Зачем, спрашивается? Ты подумай-ка, – ещё и не началось у нас ничего, а уж всё было испохаблено. Бедные мы с тобой! И что нам такого впереди светит? Ну, буду я тебе – моряцкая жена. Будешь ты уходить – на три с половиной месяца! А я тебя – до трапа провожать, в платочек сморкаться. Потом, значит, верность соблюдать, вот так сидеть и соблюдать. Песенки для тебя заказывать по радио. «Сеня, ты меня слышишь? Сейчас для тебя исполнят “С матросом танцует матрос”». В кадры звонить – как мой-то там, не упал ещё «по собственному желанию»?.. Потом встречать тебя, толпиться там, а в сумке уже маленькая лежит, чекушка – чтоб ты не закосил никуда, аванс бы не пропил. Вот так захмелю тебя и приведу домой, на кушетку, и полежим наконец-то рядом. Так вот для этого-то счастья всё остальное было? Чем я тебе не угодила, что ты мне такой жизни пожелал!
Я сказал:
– Да я ведь за эту жизнь тоже не держусь. Уехал бы в любой день – другого чего поискать.
– Это можно… Ну, и про эту жизнь тоже можно по-другому рассказать. Кто послушает – сюда, наоборот, помчится. Мало ли их едет! Ты сам-то – не из этих мест, как и я?
– Почему ты решила?
– Не знаю. Просто кажется мне.
– Я из Орла.
– Ну, так я недалеко от тебя росла – в Курске. И тоже мечтала – в такое место заповедное заберусь, где и дышится не так, и люди какие-нибудь особенные. На северную стройку записалась по объявлению. Во как кровь-то горела! Где посуровей искала, дура. И что нашла? Кирпичи класть? Балки перетаскивать? Раствор замешивать? Или в конторе – мозги сушить? Да никакой работы я не боялась! И как только не покалечилась, бабой быть не перестала?.. А – ради чего? Люди вокруг – всё те же, так же мучаются и других мучают, и что от моего геройства в их жизни поправится? Вот я так пристроилась, чтобы и самой полегче, и они б хоть мелькали побыстрее, не задерживались. Всё же как-то веселее, подолгу-то иной раз муторно их наблюдать. Ты тоже, наверно, так устроился – с людьми особенно не сживаться, не зависеть ни от кого?
– Да почти угадала.
– Плохо это, наверно, но уж так! Но я-то всё-таки – баба, должна же я к кому-то одному прислониться – и тогда уже всё терпеть ради него, радоваться, что терплю. А ты мне – «уедем, другого чего поищем». Нет уж, чего в себе не имеешь, того нигде не найдёшь. И мне никогда не дашь. Милый мой, другим же ты – не родишься!
 
– Какой же я, Клавка?
– Всё сказать? Не обидишься?
– Нет.
– Не такой ты, за кого выходят. Влюбиться в тебя – можно, голову даже потерять. В одних твоих глазыньках зелёных утонешь… Но выйти за тебя – это же лучше на рельсы лечь. Или вот отсюда, из иллюминатора, вот так, в чём есть, выброситься. Ты знаешь, ты – кто? Одинокая душа! Один посреди поля. Вот руки у тебя хорошие. – Взяла мою руку, прижала к своей щеке. – А душа – ледышка. И не отогреть мне её никогда. Страшно мне было, когда ты на меня кричал.
– Я не кричал.
– Уж лучше б кричал. Лучше бы даже побил. А ты так… по-змеиному, шёпотом. Ты всё на меня мог подумать. Но ты что – не видел, как я на тебя смотрела? Я же на палубе, на ветру стояла! Тут не подделаешься.
Это я просто видел сейчас, как она смотрела. И вспомнилось мне, как салага кричал сверху, в затопленную шахту: «Бичи, вы мне нравитесь, это момент истины!» Наверно, есть что-то, чего не подделаешь, – только ведь различить!.. И ещё про шотландца вспомнилось, на которого я орал. А он, наверно, просто засыпал в корме. Страхом намучился, устал… Руки-то делали, что надо, а душа была – ледышка.
Я сказал:
– Может, потому всё, что жизнь у меня такая. Колесом заверченная.
– А у меня она – другая? Тоже вертись. Но живём же мы ещё для чего-нибудь, не только чтобы вертеться. Иной раз посмотришь…
– И звёздочка над тобой качается?
– Ну, как хочешь это назови. Но должно же оно быть. Бог, наверно, какой-то, я уж не знаю… Ну вот, наговорила я тебе. Не обидела?
– Клавка, – я сказал, – я одно знаю: я теперь без тебя не жилец!..
– Не надо так. Я тебе же хорошего желаю. Я ведь сбегу от тебя, это у меня живенько. Второй раз такое лицо твоё увидеть… как тогда, помнишь, когда я тебя спрашивала: «Что ты против меня имеешь?» А ведь увижу, увижу! Что другое, а это увижу. Наговорят тебе про меня – и увижу. И далеко мне придётся от тебя бежать! От милого-то подальше бежишь, чем от немилого.
– Скажи, зачем же тогда всё было?
– Что было? А ничего такого не было. – Уже она другая стала, когда платье накинула – с этим кружевом на груди. И самое лучшее уже прошло – когда она в первый раз ко мне припала, к плечу. – Ну что ты спрашиваешь? Зачем любовь была? Да так… Пусто мне в последнее время. Ты в эту пустоту и залетел, такой непрошеный. А тут ещё ты смерть пережил… Ну, прости. Наверно, не надо было…
Нет, я подумал, всё было надо. Хотя бы затем, чтоб ты мне всё рассказала. И впредь бы я не думал, что можно пройти мимо любого и коснуться его – хоть рукой, хоть словом – и совсем следа не оставить. Но зачем же ты пришла, чтобы уйти? Сама же спрашивала: «Зачем так жить глупо?» А все мы так и живём. Уходим, чтобы вернуться. Возвращаемся, чтобы уйти. А мне-то уже подумалось – я прибился к какой-то пристани, и она была, что называется, обетованная. Где-то я такое слышал: «Земля обетованная». Не знаю, что это. Но, наверно, хорошая земля. Только и она от меня уходила.
Я это хотел ей сказать – и не успел. Потому что тут, в каюте, тоже динамик был. И по трансляции объявили: наших шотландских гостей приглашают на верхнюю палубу. Причалил норвежский крейсер, который отвезёт их на родину.
– Их ещё долго будут провожать, обниматься, – сказала Клавка. – Ты отдохни ещё, всё-таки я тебя покормлю. Вас-то пока не дёргают.
– Это не задержится.
И точно, не задержалось. Нижепоименованных товарищей попросили вернуться на своё судно – для несения буксирной вахты. Перечислили всех почти, кроме машинной команды.
– И тебя позвали?
– Разве не слышала?
Клавка ушла к столику, закинула руки, встряхнула всю копну волос. И снова рассыпала по спине. Потом стала собирать в узел.