Три минуты молчания. Снегирь

«Маркони» к нам заглянул:
– Сень, со мной на базу? Аппаратуру надо поднести.
Я поглядел на Шурку.
– Вали, земеля, – Шурка разрешил. – Один управлюсь. Бритву мне там купи электрическую.
Мы полетели с «маркони». Когда внизу стоишь – не так себе всё представляешь. Сетка идёт долго-долго, и дух замирает, когда болтаешься между мачтами, а под тобою – крохотная палуба и кранец бьётся между бортами, вот где страх-то – туда угодить. А когда взлетаешь над бортом плавбазы, ветер набрасывается, отдирает тебя от сетки, а вокруг – пустынное море.
Ухман поймал сетку, повёл к палубе, и мы спрыгнули.
– Погуляй пока, – сказал «маркони». – Я Галку пойду искать.
– С аппаратурой – потом?
– Да ещё, наверно, не починили. А твоей-то, если увижу, сказать, что ты тут?
– Не надо.
– Как хочешь, а то могу. Через минут двадцать сюда приходи. Может, и починили. Да хотя я и один донесу. Там чепуха нести.
Я пошёл искать лавочку, а заодно и базу поглядеть, я на этой ни разу не был.
Рыбный трюм был открыт, и там, на разных уровнях, грузчики укладывали бочки с нашей рыбой. Вот она куда идёт. Мы всё говорим – трудней и опасней нашей работы, на СРТ, нету, но и тут не санаторий. Строп уходит вниз и мотается в трюме, пока его с какой-нибудь палубы не притянут багром. Прорва такая, что в ней бы семиэтажный дом поместился. А если силы не хватит строп притянуть? Да его поведёт на волне? Ведь сорвёшься – костей не соберёшь.
Здесь же, над люком, рокотал конвейер, двигались по нему ящики с сельдью – деликатесного, ящичного посола, – женщины черпали ковшиками из чана тузлук, подливали в ящики. Да и не сразу поймёшь, что это женщины, – они в сапогах, в роканах, в буксах, на головах у них шапки, и лаются не хуже мужиков.
Я спросил у одной, как мне найти лавочку.
– А вниз майнайся, на четвёртую палубу, там спросишь.
– Спасибо.
– На здоровье. Закурить – дай.
Я вынул «Беломор», она сунула рукавицы под мышку, понюхала руки и сморщилась.
– Ну к бесу, дай из твоих рук затянусь. А то в рыбе моешься, рыбой дышишь, дак рыбу ещё и курить?
Я закурил, дал ей затянуться.
– Вот, спасибо, хороший. А то душа горела.
Так я и не понял – двадцать ей или сорок.
Я походил по шканцам [57], знакомых не встретил, – а была такая надежда, – и хотел уже вниз идти. И вдруг я застыл. Как прилип к палубе. Кого же я тут увидел – Клавку Перевощикову!
Вот уж кого не чаял. Стояла она ко мне боком, – в тамбуре, за комингсом, – такая же, как тогда, в столовке: платьице серое с коротким рукавом, фартучек белый, кружево на голове, – а напротив какой-то комсоставский стоял, с двумя шевронами на рукаве, затраливал её как будто. Я туда и сюда прошёл мимо двери – Клавка всё-таки или не Клавка? Сейчас я с ней разговор буду иметь, скажу ей пару ласковых, так чтоб не спутать.
В это время он ей говорит:
– Как же всё-таки, Клавочка?
И пошёл ей баки заливать. Неплохо заливал. Так примерно:
– Если наш маленький роман имеет шансы на продолжение, то он должен развиваться либо по гиперболе, либо – по параболе. Если по гиперболе, тогда восходящая ветвь устремляется вверх стремительно. Если же мы избираем параболический вариант…
– Вы мне вот чего скажите, – она ему отвечает. – Благоверной не боитесь? Я ведь исключительно за вас беспокоюсь.
Я встал против двери, ждал, когда он её кончит тралить. Только бы она с ним на пару не ушла. Ну что ж, придётся догнать, взять за плечо.
О чём я с ней хотел говорить? О деньгах? Да нет, я уж на них крест положил. И что толку их сейчас требовать, если я тогда в милиции про них замял. Но вам, наверно, тоже бывает интересно – поговорить с человеком, который вам зло причинил – просто так, ни за что. Любопытно же – что он при этом думал? Вот, скажем, Вовчик с Аскольдом – я ведь их и кормил, и поил, и немало денег моих к ним перешло, наверно, ещё до драки. За что же они меня ещё и избили, да с такой злобой? Откуда злоба такая берётся? Или вот эту Клавку взять – ей-то я что сделал плохого? Почему она так со мной обошлась? Не напрасно же они меня к ней потащили. Без неё бы они, пожалуй, не справились, она тут душа всего. Она их и в общагу за мной послала, когда я ушёл из «Арктики», и к себе привезти велела, и там ещё завлекала, чтоб я совсем голову потерял. Слова не скажешь, хорошо сработано. Но что же она при этом думала? Просто – как деньги выманить? Но ведь не до сорока же копеек грабить человека, когда такие берёшь. Тут ещё и злоба была! Так вот – откуда злоба?
 
– Ценю ваше беспокойство, Клавочка, – он ей заливал. – Но ведь она ж далеко, благоверная, в голубой дымке. Я даже не знаю, существует ли она.
– А глаз-то кругом сколько! – она ему. – Не смущает?
И тут они оба ко мне повернулись.
И что думаете – испугалась она? Смутилась хоть? Заулыбалась во всё лицо, как будто милого встретила.
– Простите, – говорит, – ко мне братик мой пришёл. Я с братиком давно не виделась.
Это я, значит, братик. Тот на меня зыркнул так выразительно: а не смоешься ли ты, братик, туда-то и туда-то? Нет, я ему тем же отвечаю, есть дела поважней ваших тралей-валей. Он ей козырнул и пошёл.
Клавка ко мне шагнула через комингс.
– Здравствуй, сестричка! – говорю. – Не ждала, не ведала? Есть о чём поговорить. Только накинула б что-нибудь, холодно на палубе.
– Ну, что ты! Как же мне может быть холодно, если я тебя встретила! – Протянула мне руку. – Как же не ждала? Третий день тебя высматриваю.
Я руки её не взял. Держал свои в карманах куртки. Клавка себя обняла за голые локти, поёжилась. «Ну что ж, – я подумал, – не хочется тебе в помещении говорить, где свидетели есть, так терпи». Мы с ней отошли подальше от тамбура.
– Как здесь очутилась? Тоже поплавать решила?
– Да рейса на три только, в замену. Тут у них одна в декрет ушла, Анечка Феоктистова. Знаешь её?
– Никого я тут не знаю.
Клавка улыбнулась – так искоса, ехидно.
– Совсем никого? А с какой же я тебя видела? Которая к тебе на пароход лазила.
– А… И как, понравилась она тебе?
Клавка поморщилась.
– Зачем она штаны носит? Скажи, чтоб сняла. А то все думают – у неё ноги кривые.
– Прямые у ней ноги.
– А ты их видал?
– Сколько надо, столько видал.
– Ничего-то ты про её ноги не знаешь.
– Ладно. Тебе-то о чём беспокоиться?
– Да не о чем. У меня ж они не кривые. Просто мне тебя жалко стало.
– Вон чего! Ты и пожалеть умеешь?
Чуть-чуть она только смутилась. Но намёк не приняла.
– Я серьёзно говорю. Неужели ты себя так мало ценишь? Большего не стоишь, да?
На палубе ветрено было, и скулы у меня обтянуло солью, и в глазах синё от моря, и я себя здесь неуверенно чувствовал, хоть и в куртке был, – и меня понемногу злость начала разбирать: ведь ничем я её не пройму, кошку эту полусонную. Она же меня хитрее. Вот и не накинула на себя ничего, чтоб я весь её вырез наблюдал на груди, до той самой ложбинки.
Крановщик ей покричал сверху:
– Клавка, что пепельницу выставила? Прикрой, я ж так людей могу покалечить!
Так она к нему нарочно ещё повернулась и вырез расправила пошире.
– Быть этого не может, – говорит. – Из-за меня ещё никто не покалечился. Только лишь по своей глупости.
Вот так. И я, наверно, по своей. Я её взял за локоть, повернул к себе.
– Может, поговорим всё же?
– Да, миленький! – Вся подалась ко мне, и глаза прямо влюблённые. – Да! А зачем же я за тобой в море пустилась? Расскажи хоть, как плавается тебе? Меня-то вспоминал или совсем забыл?
– Только тебя и вспоминаю, – говорю. – Днём вспоминаю, а по ночам снишься.
– Что ты говоришь! – Вся просто рассиялась.
– Клавка, – я сказал. – Давай-ка шутки в сторону.
Опять она мне улыбнулась искоса.
– А я думала, когда ты мне руки не подал, она у тебя – в рыбе. А она сухая. Ах ты, рыженький!..