Клювы

Последний раз он дрался на митинге в восемьдесят девятом.
Блондин (лицо вялое и непроницаемое, зрачки отражают вечерний свет) махнул двухметровой дубинкой. Ветка шикнула в воздухе.
— Перестань! — потребовал Филип.
Мысли скакали галопом.
Грабитель? Но это размахивание палкой совсем не походило на ограбление. Сумасшедший? Пациент больницы с обострением? Видимо, так.
— Послушай, парень…
  
Блондин сделал выпад.
Коряга стукнула по локтю. Сучок впился в кожу, Филип скривился от боли.
— Лепси… — беззлобно проговорил безумец. — Лепсия…
Дубинка рисовала дугу.
Блондин ковылял к Филипу. По его брюкам растекалось темное пятно.
Филип отпрыгнул, едва не сверзился в подвал часовни. Схватился за металлический остов, предназначавшийся для лебедки. Коряга промелькнула у виска.
«Да что с тобой, парень?»
— Я не заразен, — сказал блондин. Сжал палку как копье и прицелился.
Филип оттолкнулся, побежал. Ноги путались в плюще, коренья оплетали ноги. Но останавливаться, драться с больным парнем он не намеревался.
«А что, если псих напал на фотографа и оглушил его?»
Следовало позвонить в полицию, хотя бы вызвать неотложку.
У ворот Филип сбавил шаг.
Парень был далеко: немо грозил своей палкой лишайнику, паукам в руинах.
— У меня и без тебя достаточно проблем, — сплюнул Филип.
И заторопился домой, надеясь успеть выйти к людям до темноты.
  
2.5
 
Фуникулер деловито взбирался на Петршинский холм.
Заходящее солнце золотило самую известную гору Праги. Здесь, согласно легенде, княгиня Либуше предсказала рождение города. Язычники поклонялись тут идолу Перуна, а Марина Цветаева написала:
 
 
Та гора была, как грудь
 
Рекрута, снарядом сваленного.
 
Та гора хотела губ
 
Девственных, обряда свадебного.
 
 
— Ты знаешь о Праге больше, чем гиды. Не пробовал подрабатывать?
— Да я так, — поскромничал польщенный Корней, — путеводители читал.
Пара зеленых вагончиков пересеклась на расходящейся колее. Туристы щелкали зеркалками.
Цветаева опасалась: «Нашу гору застроят дачами, — // Палисадниками стеснят». Но наверху мамочки катили коляски, вольный ветер трепал кроны яблонь и груш. В ресторанах пенилось «Крушовице», аромат колбас и запеченного гермелина дразнил рецепторы.
— Ты бывал во многих странах? — спросила Оксана.
— Не очень. В Египте пару раз…
— Кто не был в Египте!
— В Германии, Австрии. Но нигде я не чувствовал себя так комфортно, как тут.
— Наверное, я пока не привыкла.
— Тянет на родину?
— Ужасно.
— Меня тоже, — признался Корней. — Иногда после тяжелого дня думаю все бросить, дома легче же. Но потом общаюсь с людьми, работаю…
— Мне общения не хватает. Мой чешский je dost patny. Но я учу.
— Могу тебя подтянуть. Хотя и я с каждым днем понимаю, насколько скуден мой словарь.
Они болтали, как старые знакомые, гуляя по аллеям розария. Усыпанные красными бутонами лозы оплели шпалеры, украсили крепостную стену. Каменный космонавт дежурил у Штефаниковой обсерватории. Ярусом ниже лежали готовые декорации к фильму о галантной эпохе: резные лавочки, клумбы, локации для светских дам с веерами, кавалеров в чулках и париках.
— А знаешь, чего мне еще не хватает? — разоткровенничалась Оксана.
— Туфель на шпильках?
Она пихнула его кулачком в бок:
— Обещал не вспоминать!
— Извини. Так чего?
— Уличных котов. Я подкармливала всех блохастых дворняг на районе.
— Да. Ни котов, ни псов. Зато можно кормить бобров и ондатр.
— Адекватная замена.
Они нырнули под арку из роз.
— Облаков нет. — Корней кивнул на обсерваторию. — Полюбуемся Луной?
— Давай.
Спутник Земли в телескопе походил на светящийся изнутри шар. Потрескавшийся шар из запачканного минерала. Моря без воды, но с красивыми именами. В девятнадцатом веке шутник-астроном клялся, что видел на поверхности Луны единорогов. Было что-то неуютное в ее каменистой бездушной поверхности, кратерах, бороздах, пятнах, искрах, серебристой паутине на округлом боку.
«Будто череп в небе», — подумал Корней.
Он отлип от окуляра и теперь исподтишка рассматривал Оксану. Волосы цвета вороньего крыла острижены у плеч, черты лица резкие, но притягивают взор. Эти четкие линии скул, росчерки бровей, впадинка между крупным с горбинкой носом и пухлыми губами. Худышка, но грудь крупная, аппетитно вырисовывающаяся под цветастым платьем.
Оксана была полной противоположностью Маринке с ее глянцево-фарфоровой внешностью телезвезды.
— Как там пусто… — Оксана поежилась, отворачиваясь от телескопа. Перехватила взгляд Корнея. Светло-карие радужки запомнились ему при первой же встрече. — Не понимаю, как можно хотеть стать космонавтом. В космосе так страшно и одиноко.
— Я хотел. Все мальчики хотят. Но позже решил быть писателем.
— Ты писал рассказы?
— Несколько. Один даже на конкурсе победил.
— Ого. Ты старомодный. Нынешние мальчики грезят о карьере хип-хоп-артистов.
— Ненавижу хип-хоп.
— Я тоже!
Они снова вышли в сад. Вскарабкались на вершину Петршинской башни.
Прага раскинулась у подножья холма.
 
 
Та гора была — миры!
 
Бог за мир взымает дорого!
 
Горе началось с горы.
 
Та гора была над городом.
 
 
— Изумительно… — прошептала Оксана.
— О да.
Вокруг, насколько хватало глаз, разбегались черепичные крыши, как слои на торте. Надувались зеленые купола, вздымались темные готические шпили.
— Карлов мост, — сориентировал Корней. — Собор Святого Вита.
Исторический центр образовывал черно-рыжее пятно радиусом полтора километра, его распиливала надвое река. Сердцевина обросла застройками девятнадцатого века. Двадцатый нарастил свои кольца. Древние пригороды и крепости утонули в сером хаосе новостроек-коммиблоков. Неуместные небоскребы блестели стеклом и металлом на горизонте.
Корнея манили чердаки: оконца под скатами красных крыш. Что они прячут? Пыль и пауков? Или пленительные сказки старого града, шепот эпох?
Он читал взахлеб о мистических тайнах Праги. Об ее алхимиках, големах, русалках, замурованных туннелях.
Ночами на Лоретанской площади скрипела ободьями дьявольская карета детоубийцы Дагмары. Площадь Республики оглашала пьяная ругань голландского пирата. Призрак монахини стенал в монастыре Святой Анежки.
Вдохновленному Корнею хотелось поделиться всеми этими байками с Оксаной. Заразить ее своей любовью.
— Я выучу язык, — серьезно сказала девушка будто бы самой себе. — Разбогатею и найму тебя в репетиторы.
— Разбогатей, конечно. Но для тебя мои уроки бесплатны.
Спускаясь с башни, они держались за руки. Корней успел позабыть, как просто это бывает: падать в отношения, как в аромат августовских яблонь.
— Ты в детстве воровал яблоки?
— Тоннами!
На террасе ресторана играли гитарист и скрипач. Паук устроил логово в конусе лампы. Темнота ползла из тесных проулков внизу, из погребов и чуланов. Вечерняя Прага зажигала огни.
Они ели запеченную утку и пили сваренное монахами пиво. Говорил в основном Корней. Проматывал биографию в обратном порядке: эмиграция, чехарда со сменой профессий на родине (он побывал почтальоном, верстал сайты, ремонтировал кондиционеры), студенчество…
В университете он слыл молчуном, но при Оксане удивительно легко раскрывался. Слова лились потоком. Она же внимательно слушала, поглаживая бокал.
  
— Ты упомянул интернат, — заметила Оксана. — Твои родители…
— Нет-нет, они живы. По крайней мере, мама. Папа бросил нас, когда я ходил в садик. Это был не сиротский приют. Просто школа, в которой мы жили с понедельника по пятницу. Достаточно жесткая школа.