Клювы

— Понимаете… — начал парень, садясь за стол. (Разговор происходил в столовой.) — Я учусь на философском факультете. Меня зовут Герман. И…
Дима не сдержал смешок.
«Герман! Как же, наверное, ровесники подтрунивают над ним, философом Германом, с этими его ужасными прыщами!»
— И, — спокойно продолжал парень, — я хотел бы попросить вас помочь мне: в качестве эксперимента ответить на несколько вопросов.
  
— Ну, валяй, — согласился Дима, подкупленный храбростью юнца. — Только предупреждаю заранее, я в твоей философии — дуб дерево.
— Знания здесь ни при чем. Это что-то вроде теста, и мне нужны ответы стороннего человека. Итак, эм-м…
— Дима.
— Дмитрий, представьте, что вы — Смерть.
— Смерть?!
Диме Бахтину опять стало смешно. Это выканье, это «Дмитрий» вкупе с железобетонной серьезностью философа, а теперь еще смерть какая-то.
— Смерть. Как персонифицированное явление. Как способная мыслить личность, понимаете?
Дима покачал головой.
— Ну, старуха с косой. Не обижайтесь только.
— Ладно, — улыбнулся Дима.
Когда Герман говорил, кончик его носа шевелился вверх-вниз, и вместе с ним двигался созревший, похожий на вулкан, прыщ с белой гнойной головкой.
— Так вот, вам надо выбрать одного из двух людей, чью жизнь вы прервете. Справа от нас сидит девушка.
Дима посмотрел поверх грязных волос собеседника и увидел симпатичную блондинку в розовом спортивном костюме. Девушка пила чай, уставившись в телефон.
— Это первый кандидат. Второй стоит в очереди у кассы.
Дима оглянулся:
— Который?
— Клетчатая рубашка.
Второй кандидат был толстяком с бородкой. В руках он держал два подноса, в зубах — кошелек.
— Напоминаю, вы Смерть, вы видите этих людей впервые, и вы должны отнять жизнь у любого из них.
— Стоп! — сказал Дима. Он решил немного пофилософствовать вместе с Германом. — Разве Смерть выбирает вслепую? Я думал, она приходит за тем, кто в любом случае должен умереть.
— Ерунда! — отрезал философ. — Выбор есть всегда. А значение имеют лишь численные показатели.
Дима призадумался, его взгляд перемещался от клетчатой рубашки к розовому костюму.
Герман ждал, сложив на столе бледные кисти.
— Жиртрест! — объявил Дима. — Девочка хорошенькая, пусть живет, а жиртрест…
— Объяснять не надо, — вежливо прервал его Герман. — Главное, как я уже говорил, выбор, а не его причины. Благодарю от всей души.
Парень встал из-за стола.
— Вопросов больше нет? — удивился и даже немного разочаровался Дима. Он успел войти во вкус, проникнуться вопросами жизни и смерти.
— Я задам их позже, — сказал Герман на прощание.
Дима собирался рассказать Кате о необычном тесте, но, странное дело, после ухода философа он напрочь о нем забыл. А вспомнил спустя два дня.
В фойе университета он заметил фотографию того самого толстяка. Растолкав студентов, прочитал надпись под фото: «Одногруппники и преподавательский состав выражают сожаление… бла-бла-бла… рано ушедшего Ивана Затеряева».
Сердце Димы на миг сбилось с ритма.
— Отчего он умер?
— Так ведь болел давно, — ответила конопатая студентка. — Сердечная недостаточность. Полгода в больнице лежал.
Отойдя от толпы, Дима встретился глазами с Германом. Философ сидел на подоконнике и будто поджидал его. Волосы с последней их встречи он не вымыл, прыщ на носу стал еще больше, но так и не лопнул. Футболка висела мешком. На коленях Германа лежала книга. Ричард Матесон, «Посылка и другие рассказы».
— Что за фокусы? — хмуро спросил Дима. — Как это получилось, а?
— Вы про клетчатую рубашку? — невинно улыбнулся Герман. — Вы сами выбрали.
— Ну да! Заливай мне тут. Скажи лучше, откуда ты знал, что я выберу именно его? И откуда тебе было известно, что толстяк окочурится?
— Я этого не знал. Я говорил: имеет значение только выбор.
В голосе философа зазвучали те настойчивые нотки, с которыми взрослые втолковывают детям очевидные истины.
— Чушь! — отмахнулся Дима. Он чувствовал нарастающее внутри злое возбуждение. — Парень болел, об этом знала половина университета.
— И вы?
— Да я здесь при чем?!
— Простите… — виновато вздохнул Герман. — Я не до конца пояснил вам правила игры.
Слово «игра» Диме не понравилось. «А куда делся тест?» — спросил он у себя.
— Дело в том, что смертельная болезнь появилась у выбранного уже после выбора. Как бы проще донести до вас? Выбор переписывает судьбу. Прошлое меняется. Если бы вы указали на первого кандидата, девушку, то в ее прошлом появились бы больницы, лекарства, диагнозы. Ее одногруппники помнили бы, как навещали ее с яблоками, мама знала бы имена врачей. Это делает смерть более логичной. Создает впечатление последовательности.
Бахтин некоторое время рассматривал нос философа.
— Бред сумасшедшего, — заключил он.
— Как бы там ни было, — мягко проговорил Герман, — вы должны выбрать снова.
— Я готов! — хлопнул в ладоши Дима. — Это чушь, но я хочу посмотреть, как ты будешь выкручиваться дальше.
— Изофатов и Колегин. Кого из них вы выберете?
Диме были прекрасно знакомы обе фамилии. Изофатов преподавал историю педагогики, он был чрезвычайно вредным стариком, ненавидящим студентов и Бахтина лично. Гнусавый, сгорбленный, постоянно кашляющий в платок. Дима втайне мечтал, чтобы Изофатов скончался до сессии.
С Колегиным, преподавателем геологии, у него были хорошие отношения. Михаил Валентинович отличался покладистым нравом, любил пошутить, а в прошлом семестре просто так поставил Диме зачет.
Дима думал минуту и сказал:
— Колегин.
Торжественная ухмылка озаряла его лицо. Хитрый Герман был уверен, что он выберет противного старика, а старик и впрямь преставится не сегодня-завтра.
«Что, философ, не ожидал?!» — злорадствовал Дима.
Герман, впрочем, не выказал разочарования. Вежливо попрощавшись, он скрылся в толпе.
Следующая их встреча состоялась в тот же день, вечером.
Философ врезался в Диму у библиотеки. В коридоре, кроме них, никого не было.
— Как?! — прошипел Бахтин, ударяя кулаком по стене в сантиметре от немытой головы.
— Вы сами выбрали.
— Как, черт возьми?! — рычал Дима Бахтин, — Он умер прямо на лекции, на моих глазах! Стоял человек, и вдруг — раз — на полу! Да ему же тридцать пять исполнилось, какой инсульт?!
Герман развел руками. Дима снова стукнул кулаком по стене:
— Ты мне тут не кривляйся! Ты знал, знал, что он умрет. Ты за ними следил, да? В больнице справки навел или еще как? Ты псих, я прав?
Философа слова Димы не огорчили. Он кротко улыбался уголками рта, и мимические морщины собирали в складках черные угри.
— Да иди ты! — Дима плюнул Герману под ноги. — Не хочется возиться.
Он решительно зашагал по коридору, но остановился, услышав:
— Вы должны выбрать.
— Чего?! — Дима не верил своим ушам. — Думаешь, у тебя девять жизней, а?!
Бахтин угрожающе двинулся на философа.
— Если вы не выберете, умрут оба кандидата. Таковы правила. Извините, что не сказал вам раньше.
Дима с удивлением обнаружил, что гнев его испарился куда-то. Он просто стоял, недоуменно хлопая ресницами.
  
— Говори, — приказал он тихо.
— Вы должны выбрать. Ваша мать или ваш отец.
Повисла пауза. В тишине было слышно, как за дверями библиотеки шуршат книжные страницы. Вдруг Дима расхохотался.