Клювы

Но рак посеял зерно. Рак вернулся — она узнала о рецидиве за неделю до смерти. Доктор прогнозировал благополучный исход.
Яна ничего не сказала мужу. Поразительно, виду не подала. Смеялась на пикнике, улыбалась мечтательно, строила планы. А настоящий план был уже окончательно сформирован в ее голове.
Она не захотела повторно вступать в реку, из которой чудом выплыла в молодости. Предпочла операциям, лекарствам, химиотерапии тихий побег под группу The Animals.
  
«У нас был шанс…»
«Мчи меня к луне, — пел Синатра, — я хочу петь среди звезд».
Под слоем пенной воды мертвая Яна улыбнулась с грустью. Из ее вспоротых запястий струились красные волосы, они колебались, будто трава на речном дне.
Вечная песня любви.
Парящая фигурка Яны раскололась пополам и брызнула серебряной лавой света.
Филип закричал, выпрямляясь на кровати.
От обжигающей вспышки пекло глаза.
Радио замолчало. Призрак исчез. Вместо зыбкого силуэта десятки Ян, написанных бордовой, пунцовой, алой красками, жили на холстах, нежились в лучах солнца.
  
3.2
 
— Привет, шеф!
Корней вошел в офис бодрой походкой. Два стаканчика с «эспрессо» грели пальцы.
— Я тебе…
Он осекся. Рабочее место слева пустовало. В кои-то веки Коля Соловьев опоздал на работу. Немыслимый, аномальный случай.
«Заболел? Нет, он бы предупредил меня».
Корней включил компьютер, поднял жалюзи, насыщая помещение солнечным светом.
Утром он приготовил Оксане яичницу, тосты, обжарил и украсил стеблями лука сыр гермелин (она говорила: «гремлин»). Сбегал в китайский магазинчик за молоком.
Оксана, успевшая надеть платье и напудриться, округлившимися глазами рассматривала поднос.
— Это запрещенный прием, — вынесла она вердикт, — ни один мужчина, кроме папы, не подавал мне завтрак.
— Кулинария — мое хобби, — скромно сказал он. — Можешь перевести фразу на чешский?
Она наморщила лоб, жуя салатный листик.
— Vaření je můj… хобби?
— Ты освоила притяжательные местоимения!
— Были хорошие учителя.
— А «хобби» по-чешски koniček. Как «конек», легко запомнить.
— Очень вкусно! — Она уплетала сыр. — Я твоя должница. Мой «коничек» — пироги с вишнями. Так что в следующий раз за мной ужин.
— Договорились! — Идея следующего раза обнадеживала.
На улице, перед тем как расстаться, она чмокнула его в щеку.
— Спасибо за еду и за порядочность.
Подозрение клюнуло: не был ли ночной эксцесс постановкой, проверкой? Обкатав, он отмел эту мысль. Нельзя сымитировать такой бессмысленный взгляд.
Корней запустил браузер, вбил в поисковую строку «сомнамбулизм».
«Психическое расстройство парасомнического спектра, при котором люди совершают какие-либо действия, находясь в состоянии сна».
«Склоняют к сексу», — от себя добавил Корней.
«Случаи сомнамбулизма обычно состоят из простых, присущих конкретному человеку действий, но иногда появляются сообщения о людях, чье поведение во время сна отличается высокой сложностью».
Статью из «Википедии» иллюстрировала картина Джона Эверетта Милле: босоногая девушка в белой сорочке бредет по полю. Да, именно такие глаза были у Оксаны.
«Причина снохождения неизвестна».
«По оценкам, распространенность составляет 4,6 — 10%».
— Редкий экземпляр… — буркнул Корней.
«Название "лунатизм" происходит от позднелатинского lunaticus — безумный, от латинского luna — луна. Термин связан с представлениями древних народов о влиянии лунных циклов на психику человека».
— Полнолуние… — шепнул Корней.
В прихожей зазвенели колокольчики, ворсистый ковер зашуршал под подошвами.
— А кто это у нас опаздывает? — спросил Корней.
Но на пороге появился вовсе не Соловьев. Визитер был одет в элегантный костюм цвета морской волны, льняную рубаху с широким воротом и остроносые туфли. Яйцеобразная голова заострялась к ранней лысине. Круглые очки стреляли бликами, отражая свет. Поразительно высокий, мужчина пригнулся, чтобы не удариться макушкой о притолоку.
Корней перешел на чешский:
— Здравствуйте.
Визитер улыбнулся. А Корней онемел.
В интернат Корней Туранцев поступил семиклассником и отучился два года. Два бесконечно тяжелых года. Ему мнилось, что будет неплохо пожить вдали от маминого приятеля. Но фантазии о летнем лагере, днепропетровском Хогвартсе, расшиблись о суровую реальность.
Дети в интернате были хуже, чем третий отчим. Учителя тоже, особенно Анатолий Анатольевич Грач, химик. Обидные клички, пропавшие из тумбочки вещи, жвачка в тетрадках — самое безобидное, что поджидало Корнея.
На территории школы догнивала заброшенная котельная, в ее недрах мальчишки курили, а некоторые экспериментаторы нюхали клей, пытались добыть наркоту из пенки для бритья или балдели от колес трамадола.
Туда зимой трое подростков затащили Корнея, раздели донага и тыкали носом в захарканный обледенелый пол.
Паша Дымченко по прозвищу Дым. В первое время он не проявлял по отношению к новенькому никакой агрессии, был поспешно занесен в категорию «нормальных». Ошибка вскрылась довольно быстро. Начав с безобидных подколов, в октябре Дым без малейших причин перешел на подножки и оплеухи.
Он прощупывал почву и понял, что почва рыхлая.
Дым не просто травил Туранцева, он возглавил травлю.
— Терпи, — сказал отчим, — или дерись.
Легко советовать.
Раздеть Корнея придумал Дым.
— Снимайте с него шмотки, ребзя.
Лопнула резинка трусов. Мороз вгрызался в кожу, а Корней хныкал, сгорая от стыда.
Его перевернули на спину, словно нелепого жука.
— Зыряйте, писюн обрезанный! Где твоя шкурка, Туранцев?
Он мог переадресовать вопрос детскому хирургу, оперировавшему маленького Корнея, но Дым ударил ботинком в бок:
— На меня смотри, жид! Ты жид, так?
Корней замотал головой.
— Че ты ля-ля? Только жидам кромсают залупу!
— Н-нет.
— А чем докажешь? — спросил подельник Дыма, Сергун.
— Да, да, чем докажешь?
Корней замычал, заворочался в ледяном крошеве и окурках.
— А пусть он в жида плюнет! — сказал Дым.
— Тема, — одобрил Сергун.
— Приведите-ка Мишку Бродского.
Мишу привели — застенчивого ботаника-аккуратиста. Он сразу расплакался. Голого Корнея подняли и поставили напротив.
— Плюй.
Слезы струились по щекам Миши.
— Нет, — тихо сказал Корней.
— Что ты мямлишь, пидор?!
— Нет. — Голос стал тверже.
— Повтори-ка.
— Нет!
Двадцатисемилетний Корней едва не выпалил это «нет» в лицо визитеру.
Потому что узнал его.
Потому что в офис пражского издательства заскочил Паша Дым собственной персоной.
«Но это нонсенс, — ошалело подумал Корней. — Дым не мог очутиться здесь…»
Страх окутал его. Не тот страх, что он испытал в котельной.
Иного свойства.
В девяносто восьмом они с мамой ненадолго перебрались в безликий степной городишко Херсонской области. Хрущевки, винно-водочные магазины, разруха. И каменный сад — нагромождение стен на площади.
Сад представлял собой круги из торчащих вертикально бетонных плит, каждая выше и шире стандартной входной двери. Плиты были вогнутыми, с узорчатыми отверстиями, чтобы смотреть в соседние проходы. Внешний круг состоял из тридцати, наверное, стен, а внутренние кольца сужались к центру. Коридоры, образованные бетоном, узкие и всегда тенистые, пахли мочой. Асфальт под ногами зеленел мхом, а краска, покрывавшая плиты, давно облезла. Вместо разноцветных гигантских костяшек домино — серые надгробия.
Корней смутно помнил, что заходил в первый кольцевой туннель, а мама бродила вдоль сада, он видел ее в проемах между плитами, а потом не видел, а потом снова видел и спешил обратно на волю. Ему мерещилось, что за ним наблюдают.
  
Страх, который гость пробудил в Корнее, был иррациональным, детским, подувшим из лабиринта надгробий.
— Мое почтение, — поклонился великан. Он говорил по-чешски, с американским акцентом.