Степан Разин (СИ)

— Где учился достопочтимый мастер строить флейты? И в Голландии не многие могут рассчитать обводы его бортов. А чтобы вот так где-то гнуть доски и монтировать здесь… Сколько лет юному кораблестроителю?
— Пятнадцать, — сказал я, спокойно выдерживая его пытливый взгляд. — Я учился при дворе моего брата шаха Сефия.
— И ты, уважаемый эфенди, сам рассчитал всю конструкцию? Может тебе нужна наша помощь? Мы хорошие кораблестроители.
Я пожал плечами и посмотрел сначала на говорившего, а потом на наблюдающих за нашим разговором, голландцев.
— У меня нет для вас много денег и я, в общем-то, не нуждаюсь в помощниках.
— Нам не нужно много денег. Мы хорошо заработали на строительстве корабля и сейчас мы говорим с русским царём Михаилом о строительстве большого фрегата для ходьбы по Каспийскому морю.
— Из какого дерева вы собрали борта своего судна, какова его длина и ширина, и какая его осадка?
— Борта собраны из сосны, длина сто двадцать футов, ширина двадцать футов, а осадка — пять футов.
— В море на волнах он станет извиваться, как змея и, в конце концов, — развалится! — слишком категорично заявил я. — А с такой осадкой соберёт на киль все речные мели. Мой, как вы назвали, «флит», будет иметь осадку в половине загрузки — три фута, а в полной — четыре. Так, какая мне от вас выгода? Если хотите поучиться, так и скажите. Платите деньги и изучайте мой корабль в своё удовольствие. Я даже чертежи вам покажу. А ваш опыт мне не интересен.
Отдавать кому-то контроль за строительством корабля⁈ Увольте! Я сам кораблестроитель и знаю, что доверять нельзя ни кому, а тем более ослаблять контроль.
— Чертежи корабля? У тебя есть чертежи? — спросил голландец. — Ни у кого в Голландии нет чертежей. В Англии в доках Чатема, слышал, корабли строят по чертежам. Мы строим по формам прототипа. Знаешь такое?
— И я так делаю, когда форму проектирую и грузоподъёмность рассчитываю. Складываю доски и выстругиваю полкорпуса. По ним делаю лекала для шпангоутов и обшивки. И уже тогда рисую чертёж с надстройками и внутренностями.
Голландец стоял и слушал меня со странным выражением скорби на лице. А я подумал, что меня отравят и зарёкся брать чьи-то подарки. Голландцы ушли и их я больше не видел, даже издали.
Я не собирался утяжелять судно украшательствами. Борта высоко решил не поднимать, и парусное оснащение решил ставить только гафельное.
  
Глава 26
 
К концу апреля, то есть в самом начале одна тысяча шестьсот сорок пятого года, шхуна, у которой на транце — кормовой доске — было написано имя владельца «Степан Разин», сошла со стапелей Московской верфи.
Ледоход только прошёл и воды в реке было много. Мы с царевичем и пятидесятью казаками, теоритически освоившими управление большими гафельными парусами, отошли от причала «дока» на вёслах.
У нас имелось две крепких мачты, каждая собранная и склеенная из четырёх «деревьев», бушприт, к которому крепился передний косой парус.
Гафель-гардели — канаты, которыми поднимались верхние реи парусов, проходили через деревянные блоки, и поднимать паруса было относительно легко. Внизу гардель тоже проходил через одинарный ролик, прикреплённый к мачте и наворачивался на «утку» при закреплении. Концы гиков — нижних рей — были привязаны к палубе галсовыми фалами с ходом в сорок пять градусов к курсу и парус свободно переваливался с борта на борт при смене галса.
Царевич Алексей стоял за штурвалом и светился от счастья. Через Москву-реку не имелось постоянных мостов и тридцатиметровым мачтам корабля ничего не мешало. На лето через реку наводили наплавные мосточки, а иногда Москва так мелела, что её можно было спокойно переехать вброд на лошади. Вот поэтому плавание до Москвы на больших стругах часто бывало весьма проблематичным.
Сейчас воды в реке было так много, что снова подтопило Замоскворечье, и наша шхуна двигалась «вниз» очень уверенно. Паруса подняли, но весла не сушили. Гики перекладывались с борта на борт под напором относительно попутного ветра и корабль, управляемый царевичем Алексеем двигался по реке уверенно. Я осмотрелся и кивнул Алексею головой. Царевич скомандовал «сушить вёсла».
  
Мы шли в Коломенское, где находились государь с царицей и несколько их ближних родственников. Был там, кстати, и Никита Иванович Романов с женой. Они все отмечали там Пасху, которая празднуется сейчас семь дней, и остались там разговляться дальше. Следующий пост начинался только в июле и можно было себя не сдерживать в развлечениях. Отмечали там праздник Пасхи и мы с Алексеем, проведя кучу времени в слушании всевозможных служб. Однако сразу после праздника мы верхом вернулись в Москву, сели на корабль и теперь сплавлялись вниз. И нас там ждали.
Зная, что царь Михаил Фёдорович скоро должен умереть, и к этому всё и шло, не смотря на старания лекаря-британца (а может, и благодаря его стараниям), я всё-таки построил обещанный государю «настоящий морской корабль». Не очень большой, но с орудийной палубой и пушечными портами, из которых сейчас торчали вёсла.
На подходе к Коломенскому, если всё будет в порядке, мы выдвинем орудия и отсалютуем встречающим. Это решил похулиганить царевич. Я такую инициативу не поддерживал, но смирился, взяв с него шутливое обещание, что перед самодержцем ответит он.
Корабль хорошо слушался руля и лавировал по стометровой ширине реки уверенно. Казаки разместились на палубе, достали кисеты с трубками и задымили. Алексей, хоть и был «законопослушен», но уже привык к казачьей «вольнице» и лишь скептически улыбался. Я в своё время курил и сейчас имел кисет с табаком и трубку, но без разрешения царевича закон не нарушал.
— Да, ладно уж, кури, — сказал он. — Вижу же, что слюни текут. Не уж то не можешь без пития дымного?
— Могу, но скучно. С трубкой, вроде как, при деле. Следить надо, чтобы не погасла, раскуривать… То, сё… Закурю, да?
— Кури, — вздохнул Алексей. — Мне же тоже захочется.
Турецкий табак был хорош. И трубки я налепил глиняные фигурные. У меня, например, был вылеплен дракон с прижатыми к телу крыльями и лапами, в зубастую пасть которого засыпался табак и из которой, естественно, шёл дым. Потом я сделал её слепок и, с помощью кузнеца, сделал отливку формы из меди. После этого «напечатал» глиняных дубликатов и стал продавать трубки иностранцам, коих в Москве были сотни.
Это мы зимой с царевичем лепили, и угораздило меня слепить такой «чубук». Да-а-а… Вот я и закурил. Надо же было попробовать… Хе-хе… Однако нисколько не жалею. Табак хоть и находился под церковным запретом, но я знал, что скоро само государство станет его продавать и наложит на этот товар свою «монополию».
— Дай глотнуть, — напомнил о себе Алексей.
— Саблю, трубку и жену не доверю никому, — пробубнил я, протягивая «дракона», исходящего дымом. — Свою пора иметь!
— Я глоток только, — скривился царевич, пижонисто держа штурвал одной левой. Румпель через полиспасты можно было даже перекладывать одной рукой.
— Эх, фотоаппарат бы? — подумал я, но сказал. — Я тебя так и напишу с дымящей трубкой в руке. Огромную такую картину! В полный рост.
— Ты эту-то ещё не докончил, — хмыкнул царевич.
— Да, когда⁈ — воскликнул я. — Две картины сразу. Больше твоего батюшку пишу. Угасает он.
Царевич помрачнел, сильно затянулся и закашлялся. Табак, хоть и был изрядно вымочен, но для непривыкшего горла всё-таки был крепок. Выступившие слёзы можно было списать на дым и кашель, но я видел, как у Алексея дрожали губы.
— На всё воля Божья, — вздохнул я.
Царевич скривился и хотел сплюнуть на палубу, но удержался. Сам ведь корабельный устав писал. Достал из переднего кармана куртки платок и сплюнул в него. Это я предложил обществу такой карман для платка. Сначала его сделали те голландцы, с которыми меня познакомил Борис Иванович Морозов. Они носили «фряжские», как тут говорили, шейные платки, а я предложил им карман в кафтане.
Моду подхватили передовые слои московской аристократии, ранее о носовых платках даже не задумывавшихся, а потоми царевич. Я носил свой носовой платок за обшлагом рукава камзола, сшитого моими белошвейками из синего с золотом сукна. Под камзол я надевал белую шёлковую рубашку с пышными рукавами и кружевным воротником, спускавшимся до середины живота.