Тоже Эйнштейн

К черту правила этикета! Я наклонилась и поцеловала его в щеку. Перспектива получить должность у такого хорошего друга, как Микеле Бессо, обнадеживала больше, чем все заявки, которые Альберт подавал в европейские университеты. Может быть, судьба и правда вот-вот улыбнется нам.
Момент настал.
— У меня тоже есть новость. Хотя она тебе, наверное, не так понравится, как мне твоя.
Я проговорила это дрожащим голосом.
— Надеюсь, это не новое предложение работы? Признаюсь, мне было немного обидно, что ты так легко получила место, когда я никак не мог его найти. Хотя я, конечно, не хочу сказать, что не гордился своей Долли.
Это замечание о работе в Загребе, от которой я отказалась, вновь напомнило мне о том, что я принесла в жертву. Я надеялась, что больше ничем жертвовать не придется, однако мое положение осложняло ситуацию. Очень возможно, что без новых жертв не обойтись.
— Нет, дело не в этом.
Как сказать ему? Какие слова подобрать, чтобы смягчить удар?
— Так в чем же, котенок? — спросил Альберт, прижимаясь ко мне.
Я придвинулась к нему ближе и прошептала на ухо:
— Я беременна.
Он отпрянул от меня, как змея, увидевшая опасность, и отодвинулся на самый край стула.
— Ты уверена?
— Да. После Комо.
Он провел пальцами по волосам, а затем, вместо того чтобы протянуть мне руку, как я надеялась, полез в карман пиджака за трубкой.
— Что же нам делать, милая моя? — спросил он наконец.
Нам. Хотя это «мы» еще не означало немедленного предложения свадьбы, все же эта беременность — наша общая забота, не только моя. Это было огромное облегчение.
— А ты как думаешь, любимый, что нам делать? — спросила я, гадая, что он ответит.
Он бесконечно долго пыхтел своей трубкой. Наконец, выпустив в воздух огромное кольцо дыма, он взял меня за руку и посмотрел мне в лицо.
— Долли, я еще не знаю точно, как нам с тобой поступить, но я хочу, чтобы ты была счастлива и ни о чем не тревожилась, пока я буду искать выход. Тебе нужно просто набраться терпения.
Терпения? Я терпела так долго, что уже и не помнила, когда могла позволить себе такую роскошь, как внезапный порыв. Почти год я ждала, когда Альберт найдет работу, чтобы мы могли пожениться, — и это еще до того, как я забеременела.
— Не знаю, есть ли у меня на это время, Джонни, — ответила я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно мягче. Я знала, как плохо Альберт переносит давление.
Проведя свободной рукой по моему плоскому животу, он спросил:
— Когда ждем мальчика?
— Мальчика? — Я рассмеялась над его уверенностью.
— Да. — Он улыбнулся. — Нашего маленького Йонзерля. — То есть маленького Джонни. — А может быть, Ханзерля?
Я рассмеялась над таким уменьшительным для Ханса.
— А если девочка? Лизерль? — пошутила я. Это было уменьшительное от Элизабет. Я сама втайне думала о девочке. Было приятно посмеяться вместе с ним.
— Что ж, увидим.
— Насколько я понимаю, его или ее нужно ждать в январе.
— В январе. — Альберт улыбнулся. — В январе я стану папочкой. До января еще много месяцев, Долли. К тому времени, обещаю, у нас будет и свадьба, и собственный дом. Представь, как чудесно мы заживем — в собственном доме, где никто не будет мешать нам работать, и никакая фрау Энгельбрехт не будет за нами подглядывать. Будем делать все, что захотим, — проговорил он, улыбаясь уже немного иначе. Озорной улыбкой.
Неужели он не понимает, что я не могу ждать до января? Если я хочу иметь хоть какую-то надежду получить работу после сдачи экзамена в июле, я должна выйти замуж сейчас, до экзаменов и до того, как моя беременность станет заметна. Я не могла опорочить свое имя внебрачной беременностью. Для моей личной репутации это гибель, а на профессиональную тогда нечего и надеяться. Все эти годы упорного труда (при папиной поддержке) ради возможности жить наукой пойдут прахом в одночасье. Даже если мы поженимся прямо сейчас и ребенок родится в положенный срок, все равно меня ждет всеобщее осуждение и препоны, если я решу заниматься своей профессией с ребенком на руках. И как понимать это «никто не будет мешать работать в собственном доме»? На какой покой, по его мнению, можно рассчитывать, когда в доме ребенок? Я хорошо помнила, сколько шума и хлопот принесло рождение Зорки и Милоша. Ребенок — это одно сплошное беспокойство.
  
Мне хотелось закричать. Неужели Альберт не понимает, что мой мир рушится? На меня накатила дурнота, и ребенок тут был ни при чем.
Но ничего этого я не сказала. Альберт ценил меня как сильную и независимую спутницу. Сейчас не время было превращаться в мещанку-ворчунью, такую, как все женщины в его семье. Я не могла рисковать оттолкнуть его от себя. Что, если он меня бросит? Тогда все пропало.
Я сказала только:
— Свой собственный дом? Где нам никто не будет мешать? Джонни! Если так, то меня почти не тревожит, что скажут наши родители и что будет с моей профессией.
— Долли, поверь: все, чего нам теперь недостает, — работа, брачное свидетельство, дом, — ждет нас в будущем. Я тебе обещаю.
Он глотнул кофе и сказал:
— Я должен рассказать тебе об очень интересном событии, которое произошло со мной на этой неделе.
— Да?
Может быть, какие-то новости о работе?
— Да. На этой неделе у меня выдалось свободное утро, и я решил обстоятельно изучить «Анналы» Видемана. И представляешь — в его тексте я нашел подтверждение теории электронов! — сказал он с сияющими глазами.
Неужели он думает, что в такой момент я хочу слышать о том, что он там мимоходом изучает, а не о перспективах карьеры? Неужели ждет, что я сейчас начну увлеченно обсуждать с ним этот насущный вопрос?
Я услышала собственный голос словно издалека, так, будто смотрела на себя откуда-то сверху:
— Очень интересно.
Должно быть, мой тон противоречил словам, потому что Альберт прервал свой монолог. Он вынырнул из глубин своих мыслей и увидел меня. По-настоящему увидел. И самого себя — на секунду.
— Ох, Долли, прости. Я хочу, чтобы ты не беспокоилась об этом. Обещаю, что буду и дальше искать любую постоянную работу и соглашусь на какую угодно должность. Пусть мелкую, неважно. Как только я получу эту работу, мы поженимся и даже не станем сообщать об этом родителям. Когда твои и мои родители увидят, что все решено окончательно, им придется с этим смириться.
— Правда?
Наконец-то он произнес те слова, которые я отчаянно хотела услышать, хотя слишком уж много думал о том, что скажут родители. Гораздо больше, чем родительское одобрение, мне сейчас нужна была защита, которую мог дать только брак. Я и так знала, что его родители будут недовольны: его мать меня не выносила.
— Правда. Мы будем жить той богемной жизнью, о которой всегда мечтали, будем вместе работать в собственном доме над нашими исследованиями. — Он широко улыбнулся, и в уголках его глаз собрались глубокие морщинки. — Только еще и с сынишкой на руках.
Я закрыла глаза и положила голову Альберту на плечо. И на минуту позволила себе уйти с головой в его чудесную мечту.
  
Глава девятнадцатая
 
20 августа 1901 года
Кач, Сербия
7–18 ноября 1901 года
Рейн, Швейцария
Нам нечего было предъявить родителям как свершившийся факт — ни брачного свидетельства, ни работы для нас обоих на блюдечке. Когда срок работы Альберта в Винтертуре подошел к концу, он опять никак не мог найти постоянную должность, и нам ничего не оставалось, как рассказать родителям о нашем положении. Ведь в ближайшие месяцы нам предстояло жить под их кровом. Мне пришлось вернуться в Кач. Экзамены я уже сдала, а оставаться в Цюрихе в ожидании результатов, наверняка плачевных, и работать над диссертацией было нельзя: моя беременность становилась все более заметной. Альберт, у которого не было никакой финансовой поддержки, вынужден был уехать к своим родителям, которые проводили отпуск в Метменштеттене, в отеле «Парадиз». Обидно было, что его ждет парадиз, а меня ад в Шпиле.