"Самая страшная книга-4". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

Иногда мне удается поймать отголоски его мыслей, отзвуки его чувств. У парня проблемы с радостью, вот в чем беда. Удовольствие ему доставляют всего несколько вещей: ножи, текущая по пальцам кровь и чужая боль. Я не доктор, но это наверняка как-то связано с импотенцией. У Скальпеля не стоит. Вместо того, чтобы тыкать в людей хером, он тыкает в них лезвиями – и ловит от этого кайф.
  
У меня-то с девчонками все нормально. Правда, хотелось бы их побольше. Человеку вроде меня трудно соблазнить девушку, даже заинтересовать тяжело. Проблемы с головой не спрячешь в черный пакет для мусора и не закопаешь на пустыре. Хорошо, что в последние пару лет у Шахтера много работы для нас – а за сделанную работу он башляет солидно, по-честному. В наше поганое время деньги любую красавицу могут сделать гораздо сговорчивей.
Но с серьезными отношениями беда. Когда я с бабой, Скальпель не уходит далеко. Я постоянно ощущаю его присутствие – будто в соседней комнате прячется здоровенный черный пес, внимательно прислушивающийся к каждому нашему движению. Он смотрит на ее лицо моими глазами, изучает ее тело моими руками, вдыхает ее аромат моим носом, хрипит в ее уши, когда я кончаю. А потом исчезает на день или два. Два дня тишины в голове, два дня полного контроля – да я бы наслаждался каждой минутой, если бы не был уверен, что потом Скальпель обязательно объявится вновь, с засохшей кровью под ногтями.
Он хочет убить меня. Я знаю. И он знает, что я знаю. Хочет убить меня, единственного свидетеля его слабости, постоянное напоминание о позоре. Но это невозможно, а потому ему приходится вымещать злобу на других.
– Что за костоправы? – спрашивает Дед, и я, утонувший в своих мыслях, сперва думаю, что вопрос обращен ко мне и даже открываю рот для ответа, но успеваю вовремя спохватиться. Гвоздь, видимо, тоже убаюканный дорогой, молчит, и Деду приходится повторить:
– Говорю, что, сука, за костоправы?
– А? – Гвоздь встряхивается, трет рукой глаза. – Костоправы?
– Ну, к кому мы едем.
– Да двое каких-то… со странными кликухами.
– Настоящие врачи?
– Хрен их знает. Вроде все грамотно сделали, когда я к ним с Китайцем ездил.
Китаец тоже работал на Шахтера. В прошлом году его чуть не повязали прямо на улице, он отбился и после перестрелки с полицией ушел в бега со всей своей бригадой. Говорили, что свалил куда-то далеко, чуть ли не за границу. Хотелось бы верить, что в нашем случае обойдется без таких серьезных мер.
– Вспомнил! – Гвоздь театрально хлопает себя по лбу. – Штопаный и Бухенвальд! Как увидите, сами поймете почему. Но они молодцы, работают четко.
– А с тачкой что?
– Разберутся, не переживай, – он вдруг напрягается, поворачивается почему-то ко мне. – Но про мобилу им тоже не говорите, лады?
– Не ссы, – бурчит Дед. – Не их дело.
«Девятка» послушно несется по почти пустой дороге. Мы уже пересекли черту города, по обе стороны тянутся бесконечные склады, перемежаемые шиномонтажами, заправками и кабаками для дальнобоев: «У Ирины», «У Надежды», «Горшки – ручная работа» и прочая тускло подсвеченная хренотень.
– Сейчас сады начнутся, не пропусти третий поворот направо, – говорит Гвоздь. – Потом прямо до упора – и мы на месте.
– Часто там бываешь?
– Вместе с Шахтером пару раз заезжали, а потом с Китайцем.
Вместе с Шахтером. То-то и оно. Этот хмырь в каких-то особых отношениях с шефом. Не удивлюсь, если в итоге окажется, что потерянный телефон – наша с Дедом вина.
– Ага, уже близко! – Гвоздь указывает на пронесшийся мимо рекламный щит с приглашением заплатить всего полтора миллиона за коттедж из клееного бруса. – Почти добрались.
Дальше все происходит точно так, как он сказал. Дорогу охватывает садовый массив, и на третьем повороте мы уходим направо. Здесь нет ни фонарей, ни вывесок, и даже небо уже не отсвечивает розовым. Еще пару минут машина ползет сквозь непроглядную тьму, а затем замирает перед решеткой невысоких покосившихся ворот.
– Приехали, – сообщает Гвоздь и кивает куда-то во мрак. – Вон Бухенвальд идет.
В потоке света появляется нелепая темная фигура, и любые вопросы насчет погоняла действительно отпадают сами собой. Никогда раньше не приходилось мне видеть настолько тощего человека. Он худ не болезненно – смертельно. И даже одежда, висящая мешком на этом словно бы собранном из веток теле, не может скрыть столь вопиющей худобы. Костлявые пальцы упираются в ржавое железо ворот, тянут створку в сторону, освобождая проезд.
На участке нет ничего необычного. Чернеют кривые силуэты старых яблонь, стоит длинный деревянный сарай с тяжелым навесным замком на двери, окруженный кустами черной смородины, а за ним виден обычный приусадебный дом: первый этаж кирпичный, второй – деревянный, крытая рубероидом крыша. В крохотном окне горит свет.
– Миленько тут, сука, – говорит Дед и глушит двигатель. – Пирогов они, случаем, не напекли?
Мы выходим из «девятки». Бухенвальд, уже закрывший ворота, стоит в стороне, за линией вкопанных в землю покрышек, которыми огорожено место для парковки. Смотреть на него неприятно. Что-то нехорошее просыпается внутри при взгляде на этот обтянутый кожей бритый череп, невесть как держащийся на по-птичьему тонкой шее. Он и правда похож на покойника из концлагеря – в детстве я видел немало таких фотографий – и из-за чрезмерной худобы кажется выше, чем есть на самом деле.
– Добрый вечер, – говорит Гвоздь.
Бухенвальд несколько секунд изучает его лицо, затем спрашивает тихим, бесцветным голосом:
– Раненый?
– Вот один, – указывает на меня Гвоздь. – Второй в тачке.
– Доставайте, – говорит Бухенвальд и, мазнув по мне взглядом, направляется к дому.
Мы с Дедом вытаскиваем Гену из машины. Бедняга дышит тяжело, с хриплым, звериным присвистом, стонет, но не приходит в себя.
– Давай помогу, – подскакивает Гвоздь, указывая на перевязанную тряпьем ладонь. – Тебе неудобно.
– Справлюсь, – бурчу я, еле сдерживая желание оттолкнуть его. Нам со Скальпелем все меньше нравится этот тип, да и место, в которое он нас притащил, тоже. Здесь все почему-то не так, как должно быть. Здесь пахнет подставой.
Мы волочем Гену к дому, к распахнутой Бухенвальдом двери. Я держу раненого за запястья, и боль в руке становится нестерпимой. Слышно, как скрипят мои стиснутые зубы. Где-то рядом хихикает Скальпель, шумно вдыхает прозрачный, пропитанный медью воздух.
Сразу за дверью – небольшое помещение вроде предбанника, с лавками у обшитых фанерой стен и парой черно-белых фотографий в дешевых рамках. Мы проходим его насквозь, попадаем в следующую комнату, и на мгновение я забываю о боли.
Перед нами операционная. Наверное, не такая чистая, как в больнице, но от того не менее настоящая. Выложенные кафелем стены и пол, несколько внушительных передвижных светильников, шкафчики и полки, заставленные рядами склянок, лабораторный холодильник с препаратами крови, упаковки бинтов, большой операционный стол, а рядом с ним – столик с инструментами, от одного вида которых Скальпелю хочется петь. Посреди всего этого великолепия стоит невысокий плотный человек в белом фартуке и хирургических перчатках. Штопаный. Лицо его изуродовано множеством грубых шрамов, розовых и мерзких, словно толстые черви. На щеках и подбородке между шрамами растут пучки черных волос.
– Отлично, братва! Давайте сюда пациента, – голос его свеж и беззаботен. – Кладите. Только осторожнее.
Мы опускаем Гену на операционный стол. Штопаный тут же хватает меня за ладонь, подносит ее к лицу.
– Так, а ты у нас второй, значит, – бормочет он с улыбкой, оглядывая бордовую повязку, и шрамы на его лице извиваются в жутком танце. – Ну ничего, братишка. Потерпишь немного, да? Сначала с ним закончим, а потом и за тебя примемся.
  
– Лады.
– Вот и славно. Идите, братва, отдохните там пока.
Мы возвращаемся в предбанник, дверь за нами захлопывается. Тяжелая железная дверь. За такой вполне можно пересидеть обстрел, и даже не один. Кстати, входная – ничуть не хуже. Если кто-то захочет взять дом штурмом, ему придется искать иные способы проникнуть внутрь. Качественно уроды окопались, слов нет.