Японская война 1904. Книга четвертая (СИ)

А то тут ведь в чем проблема. Если утонувшие миноносцы мы встроили в легенду, мачты «Асамы» обломали без особых проблем, то вот торчащие в метре от поверхности воды трубы крейсера уже не оставляли сомнений, что тут что-то пошло не так. Надо было их как-то прикрыть, и именно Александр Александрович предложил выпустить над проблемными местами якобы рыбацкие лодки. Подобные стаи рядом с берегами Китая никого не удивляли — сети, люди, шум и гам — глаз просто старался побыстрее проскользнуть мимо.
  
Вот и наши гости ничего не заметили. А завтра, когда придут новые транспорты, еще и погода должна испортиться. Вообще ничего видно не будет. Но ведь на этом, хочется верить, еще ничего не закончится. Будут новые дни, некоторые даже солнечные. В общем, мачты и трубы «Асамы» нужно было дальше разбирать и прятать… Что мы и делали, и стук сбивающих заклепки молотков летел над волнами.
Вечером, как обычно, было собрание штаба и подведение итогов дня.
— Разобрали 90 процентов грузов с последнего каравана, — докладывал Мелехов, — там еда и снаряды. Правда, не знаю, будет ли кто-то из наших есть этот японский рис, даже если прижмет.
— Закидывайте в Китай через И-Чжоу, — сразу предложил я. — У них с едой всегда проблемы, а так пойдет на оплату железной руды и металлолома, который мы от них возим.
— Можно нестроевые части на рис перевести, — предложил задумчивый Лосьев. — У нас там все равно по большей части местные, им эта еда привычна…
— Но выделять чужих в своей армии мы не будем, — остановил я штабиста. — Тем более свежий хлеб очень помогает от желудочных болезней, так что на здоровье не экономим.
— Тогда, — согласился Лосьев, — рис в Китай, но немного оставим себе про запас. А то если наши в случае чего сухари поедят, то у местных от них заворот кишок. Если я правильно помню последнюю записку доктора Слащева.
— Все верно, запас оставляем, — кивнул я и повернулся снова к Мелехову. — А что по артиллерии и снарядам получается?
— По осадной артиллерии: у нас две батареи по 4 пушки, на каждую по 450 выстрелов. По новым скорострельным 76-миллиметровым пушкам — тут самая проблема. Армия их нам ни разу не выделяла, только то, что взяли в бою. Три неполные батареи, немного до дивизиона не дотянули, зато снарядов почти по тысяче штук. Горных пушек, наших и японских, два полных дивизиона и те конные батареи, что приданы кавалерии. Японских снарядов с шимозой почти по полторы тысячи штук, наших с пироксилином — по 800.
— Мортиры и гаубицы?
— Мортиры выбивают часто, но мы прямо перед Инкоу их пополнили, снова 28 штук! Снарядов, правда, всего по двести. Гаубиц — две штуки, снарядов — по 98.
— А разве у японцев ничего не захватили? — с надеждой спросил я. — Они-то точно из них стреляли.
— Увы, несмотря на скорость нашего продвижения, японские артиллеристы успели все подорвать, — Мелехов покачал головой.
— Жалко, — я вздохнул и посмотрел в сторону моря. — Ну, может, завтра еще подвезут?
Завтра нам снова привезли риса и… словно дразня надеждой на что-то большее, снаряды для гаубиц, доводя наши запасы до 200 штук на орудие. На третий день — только рис. И у японцев начали появляться вопросы, почему в порту стоит столько кораблей. К счастью, Казуэ и Сайго отрабатывали на все сто. Я, если честно, опасался, что они откажутся, но брат с сестрой Такамори на разрыв контракта не пошли. Девушка делилась вводными по тем капитанам, что к нам приходили, а Сайго, только добравшись до транспортов, строил их команды так, что там никто даже пикнуть не смел.
На четвертый день у нас появилась первая сложность.
— Транспорты с солдатами, — предупредила меня Казуэ, опознав содержимое кораблей только по обводам.
— И аж два крейсера сопровождения, — добавил Афанасьев, принявший на себя командование береговой обороной.
Я тоже видел два вооруженных до зубов корабля, которые пока держались чуть мористее, но которые уже скоро подойдут почти вплотную к берегу. И этим заткнуть рот будет уже совсем не так просто. К счастью, мы готовились, рассматривая в том числе и такой состав гостей.
— Выпускаем рыбаков! — я принялся отдавать приказы.
— Поднять шар! — присоединился Ванновский, а потом, чуть понизив голос, спросил у меня. — Может, все-таки стоит повесить на него японский флаг? Чтобы никто точно ничего не заподозрил.
— Зачем? — я улыбнулся. — Японцы на свои ничего не вешают, мы тоже… Нет, мы не будем привлекать внимание ничем необычным.
— Сайго готов выдвигаться, — доложила Казуэ. — Но он говорит, что от входа в бухту будет видно колокол, который вы готовите для подводных работ.
— Ничего страшного, — успокоил я и японку. — Если будут вопросы, то пусть так и отвечает. Да, хотят что-то поднимать. Что именно — не знаю, как работает — тоже, но, между нами, такие кессоны уже несколько сотен лет используют, так что вряд ли флотских он удивит.
— Правда, используют?
— Не совсем такие, но, в целом, правда.
Я на мгновение задумался, представил себя на месте японского капитана, подумал, что на самом деле могло бы меня смутить или наоборот снять все вопросы. Ответ пришел сам собой.
— И добавьте, — я широко улыбнулся, — что это все подготовили приглашенные английские инженеры, которые просили как можно скорее освободить левую часть бухты для продолжения работ.
— Подальше от «Асамы» и прямо напротив той батареи, что вы спрятали на берегу, — Казуэ понимающе кивнула, и на ее лице не мелькнуло ни тени эмоций.
И опять мне показалось, что девушка вот-вот сорвется, но нет… Пальцы сжались в кулак, губы превратились к тонкую нитку, глаза сощурились еще больше чем обычно. И все! Пока Казуэ держалась, и хотелось верить, что она не решится на какую-то глупость.
* * *
Иван Петрович Павлов вышел на вокзал станции Ляоян и огляделся по сторонам. Как же далеко тут было от дома, от родной Рязани и не менее родной Москвы, и в то же время — люди здесь были те же самые. И русские, и местные… Неважно, кто и как выглядел, главное, что голова и нервная система у них работали одинаково.
В этом 1904 году Иван Петрович получил Нобелевскую премию за работу по физиологии пищеварения, но все равно главным своим интересом еще полный сил 55-летний доктор видел именно изучение природы психофизиологических процессов. А в таком деле если и начинать, то с самого главного — с головного мозга. Павлов невольно подумал, как же мало о нем сейчас известно.
Хотя это с какой стороны посмотреть… Так, сам Иван Петрович находил немало интересных фактов, только подтверждающих его интерес. Например, в Крымскую войну англо-французские войска потеряли до 28 процентов раненых от черепно-мозговых травм. В последующих конфликтах это соотношение могло меняться в зависимости от интенсивности боевых действий, но ниже 20 не опускалось… До Макарова и его касок, которые свели долю умерших от ран в голову до смешных двух процентов.
Впрочем, Павлов старался себя не обнадеживать. Все-таки цифры, которые использовал доктор нового русского генерала, были посчитаны им самим, и нельзя было поручиться, что все настолько хорошо. Однако надежда была.
— Иван Петрович, это вы? — Павлов обернулся на голос и увидел незнакомого мужчину в гражданской одежде.
— Меня зовут Илья Генрихович! Короленко! Я фельдшер, ой, уже доктор! Один раз попал на вашу лекцию и теперь сразу узнал. А вы к нам приехали? Я могу вас отвезти. Часть отделений уже перебрались поближе к Инкоу, но наше нейрохирургическое пока придержали.
— Нейрохирургическое отделение? Здесь, в Маньчжурии? — переспросил Павлов.
  
— Да, все травмы черепа или повреждения нервной системы — это когда остальные не могут понять, что с раненым — это к нам, — Короленко с каждой секундой говорил со все большим и большим воодушевлением. — У меня вот напарник, тоже молодой врач, доброволец, Коля Бурденко — так он настоящий гений. Больше сорока трепанаций сделал, и все выжили!
— Что вы говорите.