Перья столь порочные (ЛП)

Бух.
Его голова ударилась о камень, качнув лицо в сторону. Спутавшиеся волосы рассыпались, открывая родимое пятно под мочкой уха, чёрное и круглое.
Мальчик смотрел на меня, не моргая. И продолжал смотреть, даже когда раздавленный камень под его лицом стал пропитываться кровью, образуя идеальный круг, обрамляющий его бледные черты.
Не чёрная, как говорил отец.
А алая.
  
— Что это? — глубокий баритон отца разнёсся по округе, перекликаясь с топотом коня, пока он не остановил скакуна. Он спешился, бросив взгляд своих ореховых глаз — которые я унаследовала от него — сначала на мёртвого мальчика, а потом наконец посмотрел на меня. — Твоя мать лишится чувств, если узнает, что ты покинула стены. — Он снова взглянул на мальчика. — Что здесь произошло?
Другой страж поклонился и медленно подошёл к отцу.
— Принц сбежал с той… его злой магией.
Принц?
Я оценила мальчика взглядом. Он не выглядел как принц. Принцы были красивыми, галантными и сильными. Этот мальчик был грязным, худым и мёртвым.
— Пока остальные занимались суматохой в темницах, я преследовал принца, но… — страж посмотрел на меня. — Похоже, Леди Галантия положила этому конец.
— Хм-м, так и надо. Этот был бесполезен в снятии проклятия с Валтариcа. — Отец снова окинул сцену оценивающим взглядом, солнце блеснуло на белом каменном амулете на его шее, но взгляд смягчился, когда он остановился на мне. — Правда ли то, что страж говорит? Ты подвела этого Ворона к справедливости?
Я проглотила ком в горле, ведь отец редко говорил со мной, если не был доволен, а довольства от него я почти никогда не видела.
— Д-да, мой Господин…
— Милорд! — целитель Тарген выскочил из ворот и поспешил к отцу, его тонкие белые пряди волос, торчавшие во все стороны на пёстрой голове, развевались на ветру так же, как и коричневые одеяния. — Милорд, я приношу… боги простят меня за то, что я должен сказать.
Отец выпрямился в своём коричневом кожаном охотничьем костюме, челюсти на мгновение сжались.
— Ты несешь весть о моем первенце?
— Милорд… — Тарген склонил голову, наклонившись ближе к отцу и прошептав: — Ваш сын жил короткое время, в один момент выглядел довольным, а в следующий его дыхание стихло… как и у остальных.
Мои мышцы напряглись, когда я наблюдала, как руки отца сначала дрожат, а потом сжимаются в кулаки по бокам. Значит, мой брат умер? Как все остальные до и после меня?
Отец долго смотрел на колокольню часовни, затем снова обратил внимание на меня. Он разжал руку и положил её мне на голову. Лишь лёгкий удар, но сердце моё закружилось в груди.
Он отошёл, крича стражникам:
— Если кто спросит, почему сегодня в Тайдстоне звонили колокола, пусть будет известно: это потому, что моя сильная, послушная дочь, леди Галантия, убила грязного Ворона.
Одна слеза скатилась по моей щеке, затем другая, и грудь стала тяжёлой, словно они все собрались внутри моего сердца. Впервые оно казалось полным. Впервые я почувствовала себя любимой.
Глава 2

Галантия
Наши дни, Дорога в Аммаретт
— Художник, наверное, изобразил его вдвое красивее, — спина ныла от слишком долгого сидения в карете, и я держала в руках золотую рамку с портретом принца Домрена. — А значит, на самом деле он всего лишь наполовину так хорош собой, как осёл в конюшне. Буквально. Лицо у него довольно длинное.
— Галантия! — резкий упрёк Рисы утонул в привычной интонации, она сидела напротив меня рядом с матерью. — Недостойно дамы говорить плохо о любом мужчине, особенно когда он — принц.
Не просто мужчина.
Даже не просто принц.
Мой жених.
— О, прошу, я всего лишь тренируюсь в будущей роли, — я бросила портрет куда попало и скрестила руки под этим нелепым гнездом кремовых локонов, которое мне пришлось носить, — пыткой была лишь немного меньше, чем душная тяжёлая бродированная3 мантия. — Если жена не может говорить плохо о муже, то какие радости ей остаются в браке?
Риса вздохнула, как делала это каждый день последние десять лет, только теперь она ещё и вплетала своё раздражение на мой счёт в вязание. Ещё одна шаль в цвет нашего дома, судя по бледно-зелёным рядам, которую она вытаскивала из плетёной корзины на полу, чтобы положить рядом с собой на золотое бархатное покрывало.
Я встала, спрыгнула с места, взяла её спицы из корзины и протянула их её больным от подагры пальцам, прежде чем снова сесть. Молчаливое извинение за каждый презренный комментарий, который я позволила себе за последние две недели в этой дороге.
И за те, что ещё впереди.
Я не могла иначе.
Мать называла меня сварливой, упрямой или похуже каждый раз, когда приходилось проводить со мной больше десяти минут. Долгое вынужденное терпение моего общества в карете не улучшало её строгую оценку, а скорее уменьшало моё желание доказать обратное. Бедная Риса была зажата где-то посередине.
— Отвратительно, — продолжала мать, глядя на поля с коричнево-зелёными колосьями пшеницы, которые уже не казались чем-то новым, так что слово было, скорее всего, очередной своевременной оценкой её неприятной дочери. — Союз Дома Брисден с короной — столько же честь, сколько благословение, даже для избалованного существа вроде тебя.
Моё горло сжалось.
Избалованная…
О, да, леди Брисден всегда была готова дать мне всё, о чём я никогда не просила, и ничего из того, чего я так отчаянно желала. Её объятие было в тугости моих шелковых корсетов. Её ласка — в богатой ткани моих платьев. Её поцелуй — в зелёном камне, вставленном в золотую оправу на груди.
— Избалованная по твоему желанию, мама, — сказала я. — Ты, конечно, не станешь винить дочь за ошибки родителей в её воспитании?
— Всегда такая сообразительная в ответах, — глаза матери сузились, редкое проявление эмоций, совершенно неуместное на её обычно строгом лице. — Мне следовало позволить Рисе приложить ремень к твоей заднице.
Я сместилась, дыхание участилось от внезапного образа удара по спине кожаным ремнём. Какую боль это причинит? Жгучее жжение? Или скорее холод, распространяющийся по телу? Я не знала.
Боль была чужой.
— Возможно, и следовало, — бросила я вызов, будто готовясь поднять юбки перед Рисой, хотя я была на голову выше старой женщины. — Почему ты этого не сделала?
Что-то беспокойное закрутилось в груди, пока я ждала ответа. Замечание по поводу моей наглости, упрямства, непослушания. Что угодно! Как насчёт отсутствия у меня пениса? Она не жаловалась на это уже месяцы.
Мать лишь сжала губы.
Холод. Отчуждение. Молчание.
Как… разочаровывающе.
Я наблюдала за этой женщиной, которая меня родила — и при этом с огромным трудом, если верить словам Рисы. Тусклый свет, играющий на жемчужной косе матери, лишь подчеркивал её седые волосы, а сжатые челюсти искажали её королевские черты. Ещё хуже было то, что я всё равно находила её красивой, с природной грацией, которая, должно быть, когда-то вызывала зависть всей знати.
Когда, казалось, не осталось больше о чём спорить, я убрала локон с лица. Те мои беспорядочные кудри, что уже уложила Риса, были укрощены теми же жемчужными шпильками, что носила мать. Она даже не замечала их, вероятно, потому что для этого пришлось бы посмотреть на меня. Что ж, можно снять их.
Я вытащила одну из шпилек, опустив её на покрывало. Зачем я их вообще выбрала? Как бы мать ни любила жемчуг, он никогда не выделялся на фоне моих белоснежных волос.
  
— Но я согласна, — сказала я после бесконечных минут неловкой тишины. — Эта помолвка — благословение. Для короны, разумеется.
В конце концов, Тайдстоун оставался последним оплотом между безжалостной местью Ворона и столицей Дранады — Аммаретт. Тогда как некоторые человеческие лорды уже принесли присягу узурпатору, который теперь возглавлял этих черноволосых колдунов и ведьм, отец оставался непреклонен в отражении их атак. Что может быть лучше для сохранения верности лорда Брисдена королю Барату, чем объединение домов?