Ты никогда не исчезнешь
Ничто не заставит забыть о тебе.
Дверь фермы была открыта.
И, не раздумывая, не пытаясь понять, что это взбрело мне в голову, я остановилась. * * *
Амандина Фонтен ждала меня на пороге. Не заметить мою машину, припаркованную во дворе, было невозможно. Я намеренно не стала скромничать, подкатила, как врач на срочный вызов, затормозила, шурша гравием.
— Что-то случилось, доктор? — спросила Амандина.
Притворялась она или на самом деле забеспокоилась?
— Нет, не волнуйтесь, ничего такого. Я просто позволила себе заглянуть... по-соседски. Я каждый день проезжаю мимо вашего дома. Вот и остановилась, чтобы узнать, как дела.
Амандина смотрела недоверчиво. Я догадывалась, что она мне откажет, если я попрошу разрешения войти в дом. Что ж, моя врачебная сумка давала мне кое-какие права. Не оставив хозяйке выбора, я решительно направилась ко входу, и, к моему удивлению, она посторонилась.
Я как бы между прочим спросила:
— Том сейчас дома?
— Нет, он поехал в бассейн, на велосипеде.
— Вот и хорошо, — оглядывая большую комнату, отозвалась я, не зная, что сказать дальше.
Взгляд пробежал по стопкам неглаженого белья и неубранным со стола тарелкам. В солнечных лучах, падавших через распахнутое окно, блестели открытые банки с вареньем. На скомканные кухонные полотенца налипла кошачья шерсть. В явно давно нетопленном камине были свалены в кучу книги, газеты и игрушки. Наконец я продолжила:
— Вообще-то я пришла к вам, Амандина.
— Ко мне? Почему?
— Потому что я врач. Я наблюдала за вами на кладбище, вы едва держались на ногах.
Амандина отлепилась от стены и выпрямилась, будто задремавший у Букингемского дворца часовой, которого на этом застукали.
— Это все жара и волнение. Теперь все прошло.
— Вам виднее.
Я поглядела на ранец Тома, валявшийся в углу комнаты, на полуободранные обои — как будто Амандина собралась было их переклеить, а потом передумала, — на стоявшие тут же на полу ящики с землей и какими-то непонятными растениями.
— Доктор, я лечусь сама. Мне казалось, я внятно это объяснила.
И для того, чтобы это стало еще более ясным, она указала взглядом на ящики с травами. Скорее всего, она соединяла лечение травами с гомеопатией. Воспользовавшись тем, что она отвлеклась, я продолжала оглядывать комнату. На стуле были свалены грудой определители горных цветов и грибов. На стенах постеры: пляж с выведенными на песке словами save the planet, дерево в форме сердца, земной шар в виде бомбы — тик-так, тик-так. Тут же приколоты кнопками листки бумаги с переписанными от руки стихами: «Воспарение» Бодлера, «Столько лесов» Превера, «Час свиданья» Верлена, «Txoria txori»...
«Txoria txori»?
Я вздрогнула от неожиданности.
Это самое известное стихотворение на баскском языке, дети в школе учат его наизусть. Эстебан тоже его знал, и песню «Txoria txori» умел играть на гитаре, даже сочинял новые аранжировки. Как этот текст оказался здесь, на стене овернской фермы? Амандина и Том привезли его из Сен-Жан-де-Люз? Почему именно это стихотворение? И на баскском? Ни Том, ни Амандина, наверное, ни слова на нем не знают.
В спину выстрелил голос Амандины:
— Чего вам надо, доктор? Скажу откровенно, что-то в вас меня смущает. Толком не знаю что. Может, то, как вы смотрите на моего сына. Или то, что вы слишком часто торчите около моего дома. В чем дело? Это социальное расследование, да? Вам кажется, что у меня недостаточно чисто? Что я плохо воспитываю ребенка? Вы на меня донесете куда следует?
Я замялась и из осторожности отошла подальше.
— Да нет, что вы, ничего такого... Вы... У вас есть туалет?
Амандина уставилась на меня. Она ни на секунду не поверила, что мне внезапно приспичило, она видела, что я тяну время, чтобы подольше за ней следить... Но как она могла отказать?
— В глубине сада есть яма.
— ???
— Я пошутила. По коридору первая дверь слева.
В туалете пахло сандалом — тлели курительные палочки. К стенам были прикреплены скотчем рисунки Тома, нарисованные в разные годы. Сколько я ни искала, ничего особенного не нашла, самые заурядные рисунки: солнышко, небо, поляны с цветами, зеленые вулканы, разве что на нескольких рисунках я увидела две фигурки побольше и одну маленькую — значит, у Тома есть папа. Разумеется, я с самого начала думала, что у Тома и Эстебана мог быть один отец. Но пришлось признать очевидное: для подобного сходства никакого родства не достаточно.
Я вгляделась внимательнее. Да нет, сколько ни разглядывай человечка, состоящего из палки и большой головы, он ничего не расскажет об отце Тома. Но на рисунке была дата: 19/05/2013. Тому было три года. Остальная часть стены была отведена под рисунки к празднику матерей... каждый год, чуть ли не с рождения Тома.
2013, 2014, 2015.
Я остановилась перед рисунком 2016 года, на нем были изображены две сидящие кошки, справа и слева от букета цветов, и написаны три слова.
Три слова, которые вонзились мне в сердце.
maite zaitut ama
Три баскских слова, которые Эстебан так часто произносил.
Я люблю тебя, мама.
Я как завороженная смотрела на рисунки следующих лет. 2017, 2018, 2019.
Те же надписи.
maite zaitut ama
Том узнал их не в Сен-Жан-де-Люз и не полгода назад, эти слова любви появились на его рисунках, когда ему исполнилось шесть лет, когда он научился писать. Но ведь он всегда жил здесь, в Оверни, родился в клинике в Иссуаре, это указано в его медицинской карте.
Почему Том писал на баскском? Эускара, язык басков, — один из самых сложных и самых закрытых языков мира, ему учат только в Стране Басков, за ее пределами практически никто на нем не говорит. * * *
Я вышла из туалета. На этот раз я сама с трудом держалась на ногах.
— Все в порядке, доктор? — ледяным тоном спросила Амандина.
Она стояла, прислонившись к дымоходу.
Нет, не все... Я знала, что у меня не будет другого случая вернуться на ферму. Если мне суждено узнать правду, то здесь и сейчас.
— Да, все хорошо... Не ожидала, что ваш сын пишет по-баскски.
Амандина и глазом не моргнула.
— Ну и что?
— Я прожила там десять лет. Том говорит на баскском?
— Доктор, по-моему, вас это не касается.
Я не сдавалась. Мне больше нечего было терять.
— Так вы баски?
— Прошлым летом мы на неделю съездили в Сен-Жан-де-Люз.
— И ваш сын за неделю выучил язык?
Амандина смерила меня взглядом. На этот раз война была объявлена.
— А что, если он особо одарен к языкам? Что вам нужно?
Что мне оставалось — я выпалила:
— Защитить его, ничего другого. Через два дня, 28 февраля, у него день рождения.
— Спасибо, я в курсе. Поверьте, он получит подарки, и пирог у него будет, можете так и написать в своем отчете для социальных служб.
Ну, была не была, я бросилась с головой в омут.
— У меня был сын, его звали Эстебан, он очень похож на Тома. Сейчас ему исполнилось бы двадцать.
Амандина наставила на меня перепачканный в саже палец:
— Почему вы говорите «его звали»?
Что ж, если я себя топлю, ничего уже не поделаешь.
— Он пропал. В день, когда ему исполнилось десять лет. Я не хотела бы, чтобы это повторилось с Томом.
Лицо Амандины исказила ярость.
— Чтобы это повторилось с Томом? Доктор, я могла бы расценить это как угрозу. Уходите! Уйдите из моего дома, уйдите из моей жизни и из жизни моего сына! — Она кивнула на дверь: — Прощайте, доктор, не до свидания.
Рука, которую она протянула мне, была совершенно черной. 18
17:30
Нектер опаздывал, на него это не было похоже.
Савина тревожно посматривала на часы. Она уселась на террасе «Потерны» в стороне от других, поближе к земляничным деревьям в кадках, отгораживавших ее столик. Бесс к вечеру стал оживленным, прямо как на долгих майских выходных. Ремесленники, пристроившись под фонарями, торговали домашней колбасой и медом, распродавали по дешевке шапки и шарфы — а вот цены на туристические палки и плетеные соломенные шляпы взлетели. В центре средневекового городка царило радостное настроение конца зимы, почти что конца войны, как будто люди, исполнившись непоколебимой решимости, отвоевывали у природы градус за градусом и теперь горды тем, что ценой их усилий повсюду и во все времена года торжествовало лето.