Затмение сердца
Пролетело не три, не четыре дня. Неделя. Лёвы по-прежнему не было в школе.
С Захаром мы теперь запросто ходили в буфет. Пили чай с булками. Сидели за одной партой. Ему понравилось со мной сидеть. Я снабжала его запасной ручкой, потому что он свою то забывал, то она не писала; учебниками – ему было лень их таскать; мелкой денежкой – на пирожки. На уроках наши локти соприкасались. Мы иногда толкались локтями. Иногда своей лапой в зимней кроссовке он наступал мне на ногу. Как будто невзначай. То есть он со мной не сильно, но заигрывал. К моему ужасу мой локоть оставался глухим. И нога просто выползала из-под его кроссовки. Ничто меня больше не жгло. Электричества между нами не пробегало. Мы стали просто друзьями.
Но что случилось? Почему он перестал меня волновать? Ведь он же прежний – его лицо с тёмными глазами и чёлкой, спадающей на лоб – такое же смазливое, нежное, без всяких юношеских прыщей. Такие же спутанные длинные ресничища, как чёрные пушистые снежинки. Всё прежнее! Я даже могу подёргать его за ресницы, как тогда, в детском саду, скорее всего, он мне разрешит это проделать. Но… никакого желания!
Что же такое любовь? Нечто недостижимое? Вот я достигла своей цели, и Захар, который раньше не особо-то глядел на меня, сидит со мной, таскает мой рюкзак из кабинета в кабинет, открывает передо мной двери, а я… стала глуха. Мне не интересно с ним, я скучаю, теперь меня влечёт музыка и… и… другой человек. Что ж, у меня появилась иная цель? Капитонов? Но разве это правильно, разве честно? Или – произошла перезагрузка сердца, чего я так хотела в начале учебного года? Меня кто-то услышал там, наверху? Перезагрузил?
Сейчас у меня полное затмение сердца [8].
Капитонова нет в школе, и мне плохо. Тоскливо. Одиноко.
– Ветка, ты задачку по геометрии решила? – спрашивает Захар. – Скатать дай чё ли!
Я скучно подаю ему тетрадь.
Вот что самое интересное. Мы живём с Лёвой на одной лестничной площадке. И что мне стоит выйти, стукнуть в двери, а Лёва возникнет на пороге. Даже больной, с перевязанным шарфом горлом, он выйдет. Спрашивай его тогда о чём угодно. Он ответит! Пусть даже официально, но на поставленные вопросы ответит – он ведь вежливый и воспитанный молодой человек. Но откуда-то на палочке прискакала гордость. Талдычит: не смей! Нельзя! Ты девушка, он парень, не ходи к нему, слышишь? А позвонить? И этого дама с задранным носом не разрешает. Позволила мне лишь смс кинуть. И то раздумывала два часа.
Поправляйся!
«Поправляйся» – беспроигрышный вариант. Если бы я ошибалась, он бы ответил: «Я здоров». Если болен: «Хорошо». Или что-то похожее.
Но ответом было молчание. Это молчание звучало громче всего. Это была катастрофа. Он не ответил, и нет мне теперь навеки покоя. А гордость моя так и пышет негодованием.
Мне теперь ничего не остаётся делать, как стучать в двери. Чтобы он что-то всё же сказал. Иначе я просто умру от стыда.
Засунув гордость в карман, я решительно вышла на лестничную площадку. Позвонила в семьдесят седьмую квартиру. Я просто узнаю из первых уст, в чём дело. И всё. Гордость, заткнись в кармане!
За дверью тишина. Дома Лёвы нет. Звоню через час. Тишина. Я вся извелась, пока раз пять бегала через площадку трезвонить в соседские двери.
Может быть, теперь он перешёл вообще в другую школу?
В седьмом часу вечера мне открыла Лёвина мама. Она только что вернулась с работы. Один её сапожок был снят с ноги, а на другом расстёгнута молния.
– Здравствуйте, тётя Вика. А можно Лёву?
– А его нет, Виолетта.
– А где он?
– Он теперь допоздна задерживается, курс нагоняет.
– Что-что нагоняет? Где?
– Ты что, не знаешь? Он тебе не сказал? Он в музыкальный колледж перевёлся. Долго этого добивался.
– В колледж? – мне опять дали под дых. – Он перешёл в колледж?
– Да, в музыкальный. Что-то ему передать?
– Нет, не надо, спасибо. До свиданья.
– До свиданья, Виолетта. Заходи.
Тётя Вика, Лёвина мама, тихонько закрыла дверь за моей спиной.
Я вся потухла, уже потухшая. Притихла, уже притихшая.
– А Светлана Евгеньевна? – спросила я, перед тем как войти в нашу квартиру.
Некого было спрашивать.
– Это я так. Извините, – сказала я никому.
Она тоже работает в колледже. Мне ведь уже доложили.
Ничего я не понимаю.
Скоро новый год. Вырастает снег. Растёт и растёт. На земле, на деревьях. И земля и деревья толстеют не по дням, по часам. Стало светло и чисто. А деревья обрадовались! Принарядились в белые меха с бриллиантами. Согрелись, ветви уже не дрожат. Застыли в тепле, разомлели. Дуб за моим окном один чернел и от стужи тряс ветками. Как старик-богатырь хорохорился: мне не холодно и бриллианты мне ни к чему. И отгонял от себя снежинок. Прочь. Не нужны.
Я брожу под окнами музыкального колледжа. Он тонет в звуках. Просто музыкальный какой-то улей.
Фортепьяно, скрипка, труба, флейта, поющие голоса. Я возвращаюсь к «фортепьянному» окну. Оно на третьем этаже, рядом с водосточной трубой. Может, это Лёва играет? Что за музыка такая чудесно-прекрасная, такая искристая, созвучная скрипящему снегу – не знаю.
Двери колледжа распахнулись. Крыльцо светлое – фонарь нацелен прямо на него. В конусе голубого прохладного света порхают снежинки. Казалось, что все они, летящие с неба, стараются попасть в него, чтобы показать весь свой модельный ряд.
Из дверей показались двое. Парень придержал дверь и пропустил вперёд девушку.
Он. Тот, кого я ждала. Он не один.
Они. Я их так боялась увидеть вдвоём.
Лёва + Светлана Евгеньевна.
Тешу себе надеждой, что между ними ничего не может быть. Лёве пятнадцать, как и мне. А она после консерватории, девушка-старушка. Что я волнуюсь?
Ничего. Не. Понимаю. Главное, себя не понимаю.
Полное затмение сердца.
Продолжение следует.
