Андреа. «Начало» (ЛП)

— Поначалу так и было. — отвечаю я правдиво. Детройт не так уж сильно отличается от Нью-Йорка. Это не ужасное место, но это просто не дом. Я также ненавижу большинство детей в Академии Святой Троицы, потому что они ведут себя как высокопоставленные лица, и их святость меня раздражают до глубины души. Мне нечего сказать хорошего об этом месте или об этих людях, и мама всегда учила меня затыкать рот, если мне нечего сказать хорошего. Если только кто-то не задирает меня, тогда это честная игра.
Кроме того, здесь все одинаковые.
Популярные дети не приветствуют других и держатся особняком, даже ботаники ведут себя как стервы. Они ведут себя так, будто все остальные ниже их. А еще я ненавижу, как осуждающе ведут себя старшее поколение. Когда дедушка впервые представил меня своим знакомым, я не обратила внимания на их неодобрительные взгляды и уверена, что, когда они вернулись домой, я стала темой их разговоров. Мне не нравится, что меня всегда окружает безостановочная тишина. В этом доме, кроме горничных и охранников, никого нет, но они не обращают на меня внимания. Бенедетто вечно отсутствует, один Бог знает, где большую часть времени находится Кассиус, а близнецы? Ну, они ведут себя так, будто меня не существует.
По ночам я не могу вырваться из тишины, мысли о том, что могло бы быть, мучают меня до такой степени, что становится трудно дышать.
Ночью я больше всего скучаю по ней.
Когда я думаю только о ней и о своей жизни в Нью-Йорке.
Грустно, что я сделала маму своим всем. Мы были одни против всего мира, а теперь я одна в окружении голодных волков.
Они никогда не узнают, что я чувствую все, иногда даже слишком сильно.
Это моя единственная слабость теперь, когда мамы нет.
Мое ранимое сердце.
Поэтому я смирилась и предложила им свою лучшую улыбку — фальшивую. Ту, которую я довела до совершенства на следующий день после смерти матери, и мне пришлось столкнуться с миром и хаосом, который она оставила после себя.
— Я скучаю по Нью-Йорку и своим друзьям, но я почти все время с ними общаюсь и слежу за делами матери через своего дядю Эмилио. — Я не обращаю внимания на мелочное фырканье Лоренцо и продолжаю. — Этот город… необычный, но после долгих лет шума и суеты я ценю спокойную обстановку.
Я благодарна Фэллон за то, что она прервала нас, когда спросила о том, что произошло на встрече с Бенедетто.
— Думаю, это не твое дело, ведьма. — Валентино заговорил после того, как всю ночь молчал и просто наблюдал. Удивительно, что он вообще обратил на нее внимание, ведь каждый раз, когда они оказываются поблизости, он ведет себя так, будто ее не существует.
— А я, кажется, спрашивала не тебя, придурок, но, кстати, спасибо за комплимент. — Она мило улыбается и отмахивается от него, а затем снова спрашивает, но на этот раз Джиана отвечает ей.
— Валентино прав, то, что было сказано, — это семейное дело, и знать об этом могут только члены семьи или помощники. — Джиана ласково улыбается мне. — Хотя, Вэл, от тебя не убудет, если ты будешь повежливее.
— Быть милым с этой сучкой — это то, что испортило мне жизнь, так что да, убудет. — Валентино встает и выходит из комнаты после этого неприятного замечания в адрес Фэллон.
Что, блядь, здесь происходит? Я знаю Фэллон всего пару недель, и да, возможно, слишком рано так опекать человека, с которым только что познакомился, но я ничего не могу с собой поделать. Как будто я ждала ее всю свою жизнь. Она кажется мне человеком, которому можно доверять, особенно сейчас, когда мне нужен кто-то, кто будет стоять за меня горой.
— Встретимся наверху, Дреа, — прочищает она горло, и я замечаю у нее эту нервную привычку. — Я устала, — бормочет она так тихо, что я почти не замечаю этого.
Если бы.
За ее великолепными темными глазами скрывается столько боли, и я хотела бы стереть ее и облегчить ее страдания.
— Тебе лучше не знать, поверь мне. — Кара тоже молчала до сих пор. — У Фэллон и Вэла все сложно. — Эта милая девочка — взрослый человек в теле пятнадцатилетней.
  
— Мне скучно, пойдемте. — Лукан поднимается со своего места и направляется к двери, но останавливается, чтобы подождать, пока сестры последуют за ним.
Обе девушки встают, но прежде чем уйти, им нужно сказать последнее слово.
— Я рада, что ты здесь. — Джиана удивляет меня. — Ты должна знать, что так было не всегда, это был мужской мир, пока сестры Паризи не изменили его, просто родившись и изменив правила. Они показали себя такими же безжалостными и хитрыми, как и любой мужчина. Люди их отца следуют за ними, но нашим семьям нужно немного больше убеждения, — понизила она голос. — Если ты хочешь выжить, ты должна быть уверена, что не проявишь слабости. Никогда не отступай и не показывай страх. Даже если ты проигрываешь, если ты не можешь дышать, если это слишком, ты не отступаешь. — Она касается моей руки в поддерживающем и добром жесте. — Мой брат не такой, каким он представляется миру. Смотри глубже. — Она говорит и поворачивается, чтобы последовать за своим братом и сестрой к двери, пока они все не ушли.
Не такой, каким он представляется миру? Что это вообще значит? Все, что я знаю, это то, что он — огромная задница со слишком большим эго.
Лоренцо встает с кресла, на котором он сидел всего пару минут назад, и идет ко мне. Я все еще смотрю на дверь, когда он начинает говорить: «Знаешь, кузина, ты здесь не в своей тарелке. Чтобы стать полноправным членом Cosa Nostra и «Достойным мужчиной или женщиной», мы должны принять участие в церемонии посвящения. Церемония включает в себя важный ритуал, клятвы, кровь и соглашение следовать правилам Святой Троицы, — объясняет он. Далее он рассказывает, как будет проходить церемония после того, как каждый из нас выполнит задание, данное нам нынешним боссом наших семей.
— Что произойдет, если кто-то откажется выполнять выбранное задание? — Мне интересно, потому что я ни за что на свете не буду участвовать в этом.
— Все очень просто, дорогая Андреа. — На его лице появляется жестокая улыбка, когда он отвечает мне. — Если ты не выполнишь задание, это будет расценено как бунт и предательство по отношению к трем семьям, и поверь мне, когда я скажу это: ты пожалеешь, что не взяла себя в руки и не сделала свою работу, потому что от нас не уйти. — Его тон нервирует меня. В его глазах мелькнула обида, но тут же исчезла. Как будто это был лишь плод моего воображения.
Помнится, Бенедетто упоминал о клятве на крови. Последний шаг перед тем, как стать полноправным членом Святой Троицы и Достойным мужчиной или женщиной.
— Дедушка упоминал о клятве на крови, что это значит?
Ублюдок улыбается при упоминании крови.
— Это правило часто нарушается, но также карается смертью, — он отходит от меня и идет к лестнице. — В общем, если ты превращаешься в крысу, ты умираешь. — С этими прощальными словами он исчезает.
Как это ни прискорбно, но я не боюсь умереть. Я больше боюсь прожить жизнь, которую не хочу. Оказаться в этой адской дыре и стать одним из них. Остаться в Детройте и стать частью «Святой троицы» — значит оставить все свои мечты позади.
Звонок, доносящийся со стороны главного входа, прерывает мои грустные мысли. Кто бы это мог быть в такой час? Все ушли.
Я не жду, пока горничная откроет дверь, я делаю это сама.
Надо было дождаться, пока горничная откроет дверь, а теперь мне нужно разбираться с ним.
Я в нескольких секундах от того, чтобы закрыть перед его носом дверь, когда он с силой хватает меня за шею и заталкивает обратно в дом. Я пытаюсь сопротивляться, но он намного сильнее меня. Лукан поворачивает нас так, что я оказываюсь спиной к нему. В таком положении я чувствую его растущую эрекцию.
— Если ты еще хоть раз упомянешь мою мать, милая, я вырву твое сердце из груди и отдам его твоему дедушке на серебряном блюде, — угрожает он.
Я вырываюсь из его хватки, пока мы не оказываемся лицом к лицу.
— То же самое касается и тебя, детка. В следующий раз, когда ты упомянешь кого-нибудь из моих родителей, я отрежу твой член и засуну его тебе в глотку. — Я легонько чмокаю его в щеку и оставляю стоять на месте.