Будет больно, моя девочка (СИ)

Панкратова с самого начала просекла, что вся эта тактильность меня только триггерит, и под шумок пополнила список тех немногих людей, от касаний которых меня ментально не выворачивает.
Оба часто дышим. Майя привстала на носочки, потому что на инстинктах я вжал ее в стену сильнее.
Когда соображаю, что и правда скоро начну ее душить, ослабляю хват, и Майя становится на пятки, уменьшаясь в размерах мгновенно.
Рваный вдох. А после легкие окутывает запахом ее духов. Что-то с розой и ирисами. Максимально девчачий аромат. Панкратова — само олицетворение вот этой девочки в розовых туфлях и таком же платье. От макушки до пяток пронизана этим вайбом.
Злость не то чтобы сбавляет обороты, просто чувства притупляются. Размазываются.
— Прекрати издеваться над Верой. Что за глупость — отыгрываться за меня на ней?
— А что, если она заслужила? — упираюсь раскрытой ладонью в стену у Майи над головой.
— Вера? И чем же, интересно, она могла заслужить? Не преклонила колено перед госп…
— Именно что преклонила, — перехожу на шепот, зажимая рот Майи ладонью.
Ее выпады раздражают. Это же святая простота и абсолютное, какое-то просто незамутненное сознание. Наблюдаю за тем, как у нее расширяются зрачки, а в глазах встает отчетливый немой вопрос: что ты делаешь?
— А твоя распрекрасная Вера не рассказала, что слила мне о тебе все?
Майя моргает. Хмурит брови. Не верит, конечно. Поэтому я продолжаю.
— Что ты любишь, не любишь, с кем дружишь, о чем мечтаешь. О том, что это был твой первый поцелуй, я знал гораздо раньше, чем ты мне это озвучила, Майя. Твоя Вера лично тебя вызвонила, чтобы убедиться, сидишь ли ты в рестике с тем… Как его там?
Хмурюсь и действительно напрягаю память. Правда, имя этого чувака в башке так и не всплывает.
— Неправда.
Ее дыхание обжигает ладонь, нажим которой я уже давно ослабил. Убираю руку.
— Спроси у нее сама.
— Ты ее запугал. Как всех здесь…
— Она могла тебя предупредить, но, судя по твоей реакции, смелости это сделать у нее не хватило.
Вижу, как сменяются эмоции на ее лице. Майя растерянно смотрит перед собой, ровно сквозь меня. Сглатывает. Когда это делает, я чувствую, как под моей ладонью дергается ее тонкая шея.
Сердце в этот момент отбивает какой-то до этого незнакомый зашкаливающий ритм.
На протяжении семи дней все старались обходить ее стороной. Не контактировать, а если все же кому-то приходилось, находились те самые добровольцы, которые быстро «учили» бедолагу, что не стоит иметь с Майей ничего общего. Я об этом никого не просил. Сказал один раз ограниченному кругу лиц, дальше все разрослось само по себе.
— Вспомни, кто за эту неделю был рад общению с тобой? Ну кроме Маратика. А кто старался побыстрее слиться? Поброди в закоулках разума. О какой справедливости ты вечно печешься? Встать на твою сторону, заступиться никто не спешил и не спешит. Стоило ведь только щелкнуть пальцами, Майя.
Именно это и делаю, воспроизвожу щелчок, звук которого разносится эхом по душевым.
— Ловкость рук, и никакого мошенничества. Совсем.
— Ты всех подговорил? — шепчет и смотрит на меня, словно заколдованная.
— Предоставил выбор. Но стадо не умеет думать своей головой. Стадо просто слушает команды. Самое смешное, что никто даже не попытался возразить. Сказали бы дружное «нет», ну что бы я тогда смог сделать?
— Но они не сказали, — Майя поджимает губы. На ее лице появляется печальная улыбка, в которой на эту секунду собрано все разочарование мира.
Она отзывается и во мне. Вот эта печаль, весящая неподъемные килотонны. Мертвая энергия.
— Нет.
— Почему? — спрашивает со всей серьезностью, на какую только способна в этой ситуации.
Встречаемся глазами. Внутри все содрогается от ее взгляда, как бы я ни пытался отнекиваться. Как бы ни хотел абстрагироваться.
Убираю руку. Скользнув пальцами по ее тонкой шее, прячу их в карманы брюк. Отступаю ровно на один шаг назад. Дыхание перехватывает. Приходится сделать усилие, чтобы ответить:
— Потому что трусы. Но завтра все будет так, как было, Майя. Они будут улыбаться тебе, возможно, даже заискивать.
 
— Зачем ты это делаешь?
— Потому что справедливости не существует. Ее просто нет.
Слышу шаги в коридоре. Майя тоже реагирует. Встрепенувшись, бросает взгляд на вход в душевые. Рассматриваю ее в этот момент и чувствую, как по телу ползут мурашки. Передергиваю плечами. Моргаю, сжимаю руки в кулаки и, резко развернувшись на пятках, ухожу как можно дальше отсюда.
Сердце все это время ведет себя до возмущения необычно.
Марат возникает у меня на пути практически сразу. Дергает за локоть, чем и тормозит. Оттягивает с прохода в сторону и с ходу наезжает.
— Что ты сделал? — смотрит в глаза.
Пялимся друг на друга, еще немного — и глотки перегрызем. Каждый на низком старте уже.
— А должен был? — прищуриваюсь, перекатываюсь с пяток на мыски.
— Что за тупое правило, Арс? Включи мозг. 
— Хочешь побыть благородным рыцарем? Только вот не срастается. Пару месяцев назад все это забавляло и тебя.
— И я признаю, что был тем еще козлом.
— То, что ты переобулся, ничего не меняет, брат, — хлопаю его по плечу. Маратик прослеживает движение моей руки и не позволяет сделать этого во второй раз. Резко отталкивает.
Не ожидав толчка, делаю два шага назад, врезаюсь спиной в стену, а Марат припечатывает словами:
— Олька, наверное, связалась тогда с кем-то вроде тебя. С таким же отморозком. И мы оба знаем, чем это закончилось. 
Майя в этот момент прошмыгивает мимо нас бегом и на цыпочках. Смотрю ей в спину, а Марат тут же кидается за ней следом, что-то кричит вдогонку. Спрашивает, обидел ли я ее, тронул…
Застегиваю пуговицы на рубашке и возвращаюсь в раздевалку, чтобы забрать рюкзак. Идти на физру я передумал.
  
Глава 18
 
Майя
— Ты что-то совсем печальная последние дни.
Мама откладывает в сторону телефон, смотрит на меня. Мы сидим на диване в гостиной.
— Нормальная, — жму плечами и неосознанно впиваюсь ногтями в ладошку.
Если честно, то эта неделя сильно поистрепала мою нервную систему. Я хоть и делала вид, что ничего сверхъестественного не замечаю и мне абсолютно плевать на так называемый бойкот, тем не менее в душе было не просто гадко, я никогда ничего подобного и не испытывала. Какое-то щемящее отчаяние.
Мейхер придумал очередную игру, в которую мои одноклассники решили с удовольствием сыграть. Ни у кого даже вопросов не возникло, за что он так со мной. Никому в голову не пришло пойти ему наперекор. Никто не вспомнил, что я всегда всех выручала. Никто…
Каждый вцепился в свою шкуру и боялся ее хоть как-то покоцать.
Последней каплей стало то, что сегодня в душевой мне сказал Мейхер о Вере.
Она была единственным человеком, в кого я продолжала верить всю эту неделю, а по факту она предала меня раньше остальных. Мы с ней это еще не обсуждали, но почему-то я безоговорочно поверила Арсу. Какой смысл ему вообще теперь врать? Да и за Верой в последнее время я действительно замечала странности.
Она меня словно и до этого бойкота уже избегала. Глаза прятала.
Глаза прятала, а в лицо правды не рассказала. Не предупредила. Я бы поняла. Мейхер мог ее запугать. Я в это верю. Но все равно не понимаю, почему она мне не сказала. Я бы сделала вид, что не знаю, но была бы осведомлена и вооружена…
Мама продолжает внимательно меня рассматривать, а я понимаю, что прячу от нее взгляд, как Вера от меня. Родители вернулись еще в середине недели. Привезли бабушку. Теперь она живет у нас, в гостевой комнате на втором этаже. Ей наняли сиделку, но она словно специально доводит эту женщину изо дня в день и делает упор на то, что было бы неплохо, чтобы у ее кровати сидела мама. Мол, она же дочь, обязана и прочее…