Хозяйка проклятой деревни (СИ)
– За это и плачу, – огрызнулась я, направляя в их сторону ворох гнилых досок. – Берите лопаты, а не языки.
Они засуетились, но я видела, как их взгляды скользили по плывущему в воздухе мусору. На улице то и дело мелькали детские лица – они липли к окнам гроздьями, как спелые плоды на ветках. Девочка с косичками, дочь кузнеца, каждый день приносила мне лепешку, завернутую в тряпку.
– Это за то, чтобы вы научили меня читать, – говорила она, кладя сверток где-нибудь в сторонке.
Крышу чинили сообща. Я левитировала прогнившие доски, пока деревенские мужики ворчали, что «магия – это жульничество». Зато когда балка, которую пять человек не могли сдвинуть, плавно встала на место по взмаху моей руки, даже Ярвик-скряга кивнул: «Ладно, сойдет».
В подвале нашли сундук с бумагами – приказы полувековой давности, потрепанные карты. Хотели сжечь, но я сохранила. Карты, рисованные от руки, показались мне чуть ли не произведением искусства. Развесила их на стенах меж окон. История – лучший учитель.
К концу недели стены стояли ровно, окна обрамляли новые рамы, вот бы разжиться еще магическим стеклом, пока пришлось затянуть их обычными пузырями. Внутри пахло сосновой смолой и старыми книгами, я развесила мешочки с сушеным мхом, поглощающим сырость. Оставалось только найти учителя, хотя бы одного. Дигеста обещала поискать кого-нибудь в Онвадине, но предупредила, что бесплатно никто не согласится. Я на это и не надеялась. Моя сантана разрасталась, так что скоро будут деньги.
В эту неделю я занималась не только школой. Вместе с Зеном мы придумали план нового дела. Я давно интересовалась рудниками в горах неподалеку от Адиль. Собрав второй урожай сантаны, я выкупила один серебряный рудник за бесценок и оформила документы на Зена. Теперь никто не явится и не выгонит нас оттуда, как только приведем все в порядок и вдохнем жизнь в это место. Здание школы я тоже купила и зарегистрировала на Тантана – он с радостью согласился.
Зен рассказал, что его папа был владельцем рудников. Парень с детства помогал отцу и многому научился, поэтому я со спокойной душой могла доверить ему это дело. Прибыль договорились делить пополам.
Оборудование для дробления руды, варки киновари и конденсации паров ртути мы пока взяли в аренду. Купим свое как только появятся деньги. Зен обещал, что сам все организует, а в помощники взял пока только Пригара.
Мы с Зеном стояли у входа в рудник. Его темное жерло зияло в скале, словно рот спящего великана. Внутри пахло сыростью и железом. Пригар, сгорбившись у телеги, проверял крепления на арендованном дробильном аппарате – массивной железной штуковине с шестернями, ржавыми от времени.
– Отец говорил, что в рудниках живет удача, – Зен провел ладонью по мшистому камню у входа. На нем виднелись едва различимые буквы: «Шахта №7.». – Главное найти ту самую жилу.
– А мы найдем? – спросила я, поправляя повязку на волосах. Утренний ветер с гор щипал щеки.
– У тебя же нюх на прибыль, – ухмыльнулся Зен. – Иначе зачем вложилась в эту развалину?
– Нюх? – фыркнула я, поднимая фонарь. Свет выхватил из темноты лежни, поросшие грибком. – Мне понравилось название. «Адильские серебряные жилы». Звучит… поэтично.
Пригар фыркнул, плюнув в сторону. Его руки, обмотанные тряпками, дрожали, пока он возился с цепями.
– Поэзия не накормит, – пробурчал он. – А вот серебро – да. Если сумеем его найти.
Зен бросил в него камушком:
– Не ныть. Ты же сам клялся, что умеешь обращаться с ретортами.
– Умел. Лет двадцать назад.
Я вошла в шахту первой. Темнота обнимала, как старый враг. Фонарь выхватывал стены, исчерченные кирками, обвалившиеся балки. Где-то капала вода.
– Видишь? – Зен указал на груду камней с блеклой синей полосой. – Это кобальт. Значит, серебро где-то рядом.
– И яд в придачу, – добавил Пригар, стаскивая с телеги мешки. – Красиво красным светится.
Пригар подразумевал киноварь, она ядовита, так как содержит ртуть.
Шахта зияла черным ртом в скале, изрыгая запах сырости и старой меди. Пригар, прислонившись к тачке с инструментами, курил самокрутку. Его лицо, изрезанное морщинами глубже, чем штреки в этой горе, кривилось в усмешке:
– Ну что, хозяева, начинаем оживлять покойничка?
Дни пролетали в работе. Мы расчищали тоннели, чинили лебедки, а по вечерам, сидя у костра, Зен рисовал схемы амальгамации. Его пальцы, грубые от работы, ловко выводили линии реторт и конденсаторов.
– Отец плавил так, – он тыкал в чертеж обугленной палкой. – Ртуть растворяет серебро, потом мы выпариваем…
– И получаем чистый металл, – закончила я, попивая сладкий травяной отвар. – Если не взорвемся.
– Не взорвемся, – Зен улыбнулся впервые за день. – Я же здесь.
Пригар храпел у камней, укрывшись мешковиной. Зен замолчал, глядя на огонь.
– Ты почему доверила это мне? – спросил он вдруг. – Рудник. Ты же могла нанять кого-то получше.
Пламя трещало, выгрызая звезды из углей. Где-то вдалеке завыл ветер.
– Потому что ты веришь, что здесь еще есть жизнь, – ответила я, кивая на шахту. – А не только камень.
Зен хмыкнул, но не стал спорить.
На третий день мы нашли первую жилу.
– Смотри! – Пригар, обычно угрюмый, закричал, как мальчишка. Его кирка звякнула о стену, и отколовшийся камень брызнул бледным блеском.
Серебро. Небогатая прожилка, но настоящая. Зен прижал ладонь к холодному металлу, закрыв глаза:
– Отец… ты был прав.
Мы праздновали у костра с жареным мясом и вином из деревни. Даже Пригар разговорился, вспоминая о юности.
Костер трещал, вырывая из темноты наши лица – Зена, Пригара, мое. Пламя лизало ветки, отбрасывая танцующие тени на скалы. Зен сидел слишком близко, его колено в потертых штанах касалось моего. Нарочно? Случайно? Он наклонился, и запах дымного вина смешался с ароматом сосновых шишек, что горели вместо дров.
– Эй, – его голос, еще не огрубевший до конца, прозвучал нарочито глубже. Пальцы, перемазанные сажей, вертели ветку. – Ты сегодня молчишь, как эта шахта.
Он пытался шутить, но взгляд его – тяжелый, медного оттенка, как руда в свете фонарей – выдавал напряжение. Семнадцать лет. Широкие плечи, которые он все расправлял, когда думал, что я смотрю. Руки, привыкшие к тяжелому труду, но дрогнувшие сейчас, когда он протянул мне флягу.
– Просто устала, – соврала я, отпивая. Вино обожгло горло.
Зен не отводил глаз. Он изучал меня так, будто пытался разгадать рунический шифр, – пристально, с упрямой наивностью юности. Его нога чуть сильнее прижалась к моей.
– Ты ждешь, что он вернется. Илидан.
Сердце рухнуло в желудок, будто сорвавшись с обрыва. Пригар, сидевший напротив, замер с самокруткой на полуслове.
– Не… – начала я, но Зен перебил, швырнув ветку в огонь. Искры взметнулись к звездам, осыпаясь пеплом на его куртку.
– Не ври. – Его челюсть дернулась. – Деревня шепчется. Говорят, он свяжется с троганами. И ты… – голос сорвался, выдавил: – Ты веришь ему больше, чем нам?
«Нам». Не «мне». Умный мальчик. Прячет свое «я» за общим. Но его рука легла на мою – на мгновение, будто оправдываясь: случайно.
– Это неправда! – вырвалось резко, эхо ударило о скалы. Пригар присвистнул, делая вид, что копается в котомке.
Зен отстранился, словно обжегшись. Встал так резко, что чуть не опрокинул флягу.
– Ладно. Не мое дело. – Он отряхнул штаны, избегая моего взгляда.
В профиль он казался старше – тень от скулы, упрямый подбородок.
– Но если он тебе дорог… – Голос дрогнул, выдавил. – Завтра рано вставать.
Он ушел, ломая кусты на пути, будто мстил им за что-то. Пригар выдохнул дым колечком:
– Парень-то запал. Видать, впервые сердце прищемило.
Я не ответила. Зен исчез в темноте, но его взгляд все еще жег кожу. Слишком молод. Слишком… простой. Не тот, чьи руки пахнут сталью и тайнами, чьи слова обжигают, как магия.