В сарае
Селедочник и дворник вышли. Кучер и Алешка тоже вышли, чтобы не оставаться в сарае.
- Жил человек и помер! - сказал кучер, глядя на окна, в которых все еще мелькали тени. - Сегодня утром тут по двору ходил, а теперь мертвый лежит.
- Придет время, и мы помрем, - сказал дворник, уходя с селедочником, и их обоих уже не было видно в потемках.
Кучер, а за ним Алешка, несмело подошли к освещенным окнам. Очень бледная дама, с большими заплаканными глазами, и седой, благообразный мужчина сдвигали среди комнаты два ломберных стола, вероятно, затем, чтобы положить на них покойника, и на зеленом сукне столов видны были еще цифры, написанные мелом. Кухарка, которая утром бегала по двору и голосила, теперь стояла на стуле и, вытягиваясь, старалась закрыть простынею зеркало.
- Дед, что они делают? - спросил шепотом Алешка.
- Сейчас его на столы класть будут, - ответил дед. - Пойдем, детка, пора спать.
Кучер и Алешка вернулись в сарай. Помолились богу, разулись. Степан лег в углу на полу, Алешка в санях. Сарайные двери были уже закрыты, сильно воняло гарью от потушенного фонаря. Немного погодя Алешка поднял голову и поглядел вокруг себя; сквозь щели дверей виден был свет все от тех же четырех окон.
- Дед, мне страшно! - сказал он.
- Ну, спи, спи...
- Тебе говорю, страшно!
- Что тебе страшно? Экой баловник!
Помолчали.
Алешка вдруг выскочил из саней и, громко заплакав, подбежал к деду.
- Что ты? Чего тебе? - испугался кучер, тоже поднимаясь.
- Воет!
- Кто воет?
- Страшно, дед... Слышь?
Кучер прислушался.
- Это плачут, - сказал он. - Ну, поди, дурачок. Им жалко, ну и плачут.
- Я в деревню хочу... - продолжал внук, всхлипывая и дрожа всем телом. - Дед, поедем в деревню в мамке; поедем, дед, милый, бог тебе за это пошлет царство небесное...
- Экой дурак, а! Ну, молчи, молчи... Молчи, я фонарь засвечу... Дурак!
Кучер нащупал спички и зажег фонарь. Но свет не успокоил Алешку.
- Дед Степан, поедем в деревню! - просил он, плача. - Мне тут страшно... и-и, как страшно! И зачем ты, окаянный, меня из деревни выписал?
- Кто это окаянный? А нешто можно законному деду такие неосновательные слова? Выпорю!
- Выпори, дед, выпори, как сидорову козу, а только свези меня к мамке, сделай божескую милость...
- Ну, ну, внучек, ну! - зашептал ласково кучер. - Ничего, не бойся... Мне и самому страшно... Ты богу молись!
Скрипнула дверь, и показалась голова дворника.
- Не спишь, Степан? - спросил он. - А мне всю ночь не спать, - сказал он, входя. - Всю ночь отворяй ворота да запирай... Ты, Алешка, что плачешь?
- Страшно, - ответил за внука кучер.
Опять в воздухе ненадолго пронесся воющий голос. Дворник сказал:
- Плачут. Мать глазам не верит... Страсть как убивается.
- И отец тут?
- И отец... отец ничего. Сидит в уголушке и молчит. Детей к родным унесли... Что ж, Степан? В своего козыря сыграем, что ли?
- Давай, - согласился кучер, почесываясь. - А ты, Алешка, ступай спи. Женить пора, а ревешь, подлец. Ну, ступай, внучек, иди...
Присутствие дворника успокоило Алешку; он несмело пошел к саням и лег. И пока он засыпал, ему слышался полушепот:
- Бью и наваливаю... - говорил дед.
- Бью и наваливаю... - повторял дворник.
Во дворе позвонили, дверь скрипнула и тоже, казалось, проговорила: "Бью и наваливаю". Когда Алешка увидел во сне барина и, испугавшись его глаз, вскочил и заплакал, было уже утро, дед храпел и сарай не казался страшным.