Обмануть судьбу
– От беса это все, – проворчала Анна. Но смягчилась, заиграли улыбкой строгие глаза. – Да берите. Забавляйтесь, пока молодые. Идите только в светелку, под ногами не крутитесь.
Светелка, которая согревалась одним боком жаркой печи, была куда холоднее истобки. Девицы набросили шерстяные платки и, зябко переступая босыми ногами по ледяному полу, пристроились на застеленной рогожкой широкой лавке, опоясывавшей всю светлицу. В миску глиняную налили воды, трижды прошептали:
– Водица, водица, воск на тебя упал, мне всю правду рассказал.
Самодельные свечки охотно капнули в подставленную миску. Оставалось ждать, какая фигурка выйдет.
– Аксинья, у тебя воск, будто чертик, застыл. Смотри-ка, хвост да копыта.
– Ну тебя, больше на собаку похоже. Иль волка, – разглядывала Оксюша затейливые восковые завитки. – А у тебя… младенец! Смотри-ка! Вот голова…Ручки-ножки.
– Точно! Я не углядела. Значит, в будущем году родить мне суждено. Лешка с дороги приедет, свадьбу сыграем. Эх… – мечтательно закатила глаза.
– Все ж на черта похоже. Хвост. Копыта острые. Даже шерсть видно. Права ты, подружка.
– Правда истинная… гадание это. Бабка моя говорила: все сбывается. Нечистая сила помогает, – Ульянка перекрестилась.
– Дурость, Рыжик! Всего лишь воск.
Подруги примолкли. Слышен был тоскливый вой деревенских собак, мечтающих о тепле. Тихо напевала Анна.
– С колечком гадать будем? – встрепенулась Рыжик.
– Где ж мы возьмем его?
– Да у матери твоей серебряное колечко. Лазили в короб прошлой осенью. Видали. Помнишь?
– Помню… Лишь бы матушка дала. Не любит его вытаскивать. И на Святки не выпросишь.
Аксинья состроила жалобную гримасу:
– Матушка, а матушка, можно колечко мне твое взять? Гадать мы хотим на суженого.
Анна вздохнула и открыла крышку старого берестяного короба, в котором хранилось когда-то ее приданое. Холщовый мешочек на самом дне сундука прятал серебряное кольцо. Простая полоска металла потемнела от времени.
– А кто подарил его тебе? Отец? Никогда про это не рассказывала.
– Не любопытничай, дочка. Хотела гадать – гадай. У меня дел еще невпроворот. – Анна бросила на дочкину ладонь кольцо.
– Вот оно! – Аксинья показала свою добычу. – Дери волос из косы, Ульяна.
Длинный рыжий волос был продет в колечко, колечко опущено в миску прямо над водой. Можно приступать.
– Колечко, колечко, скажи ты мне, в этом ли году я замуж выйду? – колечко крутанулось да стукнуло один раз по миске.
– Выйдешь…
– Колечко, как будут звать моего мужа? Аксинья. Ты у нас грамотная.
Кольцо, как живое, подпрыгивало, стукалось о края глиняной плошки, ловило отблески умиравшей свечи.
– Звяк…
– Аз…
– Звяк…
– Буки…
– Звяк
– Веди…
– Звяк…
– Глаголь… – Колечко утихло, закрутилось на месте. – Все? Глаголь! Гусь… Горох… – насмехалась Аксинья.
– Ну тебя! Сама с гусями милуйся, – скривилась Ульяна. – Георгий подходит…
– Или Григорий… Ты знаешь хотя бы одного?
– Нет таких. Аааа, есть!
– Кто?
– Дед Гермоген. Да он древний такой. Идет, и песок сыпется. Ой, не могу! – Девки повалились на пол от смеху, чуть не уронив чашку с водой на пол.
– Нет, за Гермогена не пойду! – Морщинистый дед был самым старым мужиком в деревне. Сколько ему лет, он сам уж не помнил. – Аз… Алексеюшка. Врет все.
Долго еще Ульяна терзала кольцо. Спрашивала. Будет ли любить ее муж будущий? Сколько деток будет? Серебряный ободок исправно отвечал: муж будущий любить будет, трое детей.
– Хватит уже, давай я погадаю. – Аксинья и не сдерживала нетерпения.
Теперь в кольцо был продет темный чуть завивающийся волос, и последовали те же вопросы, заданные уже нежным голосом Аксиньи.
– Колечко-колечко, выйду ли я в этом году замуж? Если да, стукни по миске раз, я пойму.
Колечко крутилось, крутилось и стукнуло один раз.
– Значит, и я выйду замуж скоро… За кого? Скажи, колечко, всю правду.
– Аз… – Аксинья продолжала перебирать буквы, и сердце трепыхалось, и руки подрагивали.
– Звяк…
– Глаголь… Колечко, колечко, шутишь ты над нами. И у меня жених Гермоген, – прыснула девушка. – Да как же так? Знаю я, как мужа моего будущего зовут. И ничего не поменяешь… – Уголки губ опустились.
– Никита? А ты о другом мечтала имени? А, Оксюшка? – Ульяна, блестя глазами, лукаво смотрела на подругу.
– Не хочу больше гадать, давай спать. К чертям женихов!
– Нравится тебе Семка соседский. От меня не скроешь. Слова плохие про него говоришь. То притянешь, то оттолкнешь… А сама аж светишься, как его завидишь. – Рыжик возилась на лавке.
Аксинья потушила лучину и быстро нырнула под тряпичное, набитое пером одеяло.
– Слышишь, как черти воют за стенкой. Зря ты, Оксюш, поминала их, – раздался через несколько мгновений встревоженный голос Ульянки.
Вьюга разгулялась не на шутку, закручивала снег в безумном танце, гремела утварью во дворе, протискивалась в щели меж бревен, законопаченные теплым, надежным мхом.
– На Святой неделе чертям не время колобродить. Они попрятались давно. Спи, Рыжик.
Чистое девичье дыхание, одурманенное сном, закружилось над печью. Не были еще разбужены юные сердца, жили девчушки спокойно, по-детски воспринимая окружающий мир как источник радостей и забав, не изведали мук любви и ненависти. Все это им только предстояло познать.
* * *На Тимофея-весновея [11] в Еловую вернулись пятеро парней, отправленных строить государеву дорогу. Проложенная еще полсотни лет назад, Чердынка петляла от Соли Камской по Каме, Вишере и еще десятку мелких речек, потом волоком до Тобола и дальше уже до Оби с Иртышом. Долго и муторно было по ней добираться до Тобольска, Тюмени и полудюжины острогов, что основали казаки на земле сибирской.
Царь Федор Иоаннович доверил славное дело посадскому человеку Артемию Бабинову, ничем особо не отличившемуся, промышлявшему продажей соли, мяса, скобяных изделий – всего помаленьку.
Лучшие солекамские купцы хмуро шептались:
– С чего это такие почести? Поди на лапу воеводе да подьячим дал, пройдоха.
Артемий, промышлявший зверя, ходил частенько по окрестным лесам, прокладывал тропы. В нескольких десятках верст от города, у Чаньвинской пещеры, он увидал, как вогулы обряды свои срамные, языческие творят. Ухмыльнулся Артемка, перекрестился. Пошли вогулы от пещер к своим диким жилищам, Артемка – за ними. Ветки ломал, тропу метил, по таким чащобам они шли – не приведи Бог – и вышли прямо к верховьям Туры.
– Вот они ворота в Сибирь-то! – почесал лысый затылок Артемий.
Пришел он к подьячему, составили письмецо. Стал Артемий на стройке командовать. Деньги немалые выделили, большая ответственность и почет немалый. А лес рубить, дорогу расчищать, мосты строить крестьян отправили. С каждой деревни согнали парней да бобылей.
Ревели еловские матери и невесты, чуть не на коленях за Гермогеном ползали. Но он был неумолим. Выбрал самых крепких и смышленых – Лешку Ермолаева, брата Анфискиного, Фадейку Петрова, Игната Петуха, двоих парней петуховского племени. Галина, мать Лешкина, рыдала пуще всех. И так нищета, прореха на прорехе. Без сына муж все хозяйство пропьет.
– Прямо на глазах моих. Вот стоял Лешка! И нет его. Дерево хрясь, а головешка раскололась, как черепок. А там месиво белесое, кровь. Страсть такая! Лежит, а головы нет. Только шутил, в снег сопли сплевывал! – рассказывал Игнат Петух вечно пьяному Ермолаю, зареванной Галине.
– Нет счастья мне, – ревела на всю деревню Ульяна, прошлой весной давшая жаркое согласие на предложение косолапого Лешки. – Лешенька-а-а-а, на что ж ты меня оставил!
Каждую ночь бурливые девичьи слезы пропитывали насквозь соломенный тюфяк. Аксинья утешала подругу:
– Хочешь, бусы коралловые свои подарю? Ульян, не плачь так.
– Бусы? Те, красные? Давай.