Жемчужная нить
Но для того чтобы скрасить жизнь, оказалось недостаточно соседства иссохшей старой девы с вздорным характером. И в один прекрасный день Арабиа пришла к выводу, что не совсем удачно сдала квартиры. Исключение составлял Джереми Уинтер, который был ей по-настоящему симпатичен. Арабиа даже подумывала, что пора рассказать ему свою знаменитую историю о шейхе и десяти верблюдах и посмотреть, как юноша будет реагировать. Но вдруг она поняла, что устала и не хочет больше вспоминать эту историю. Жизнь пуста, как выжатый лимон, и больше не доставляет ей удовольствия. Арабиа превратилась в старую, никем не любимую, одинокую женщину.
В своей безалаберной бурной жизни она получила слишком много, и вот печальный итог. Это несправедливо. Даже у жалкой маленькой миссис Стенхоп со второго этажа, которая может только невразумительно нашептывать сплетни, есть любящий сын Даусон. Не слишком симпатичный, подслеповатый, лопоухий, но он привязан к матери и боготворит ее.
Еще в доме жил скрипач, Винсент Моретти, с сонным, даже каким-то тусклым взглядом. Познакомившись с ним, Арабиа подумала, что у музыканта должен быть бесконечный запас историй, которыми он развлечет ее, но, как оказалось, ошиблась. Винсент старался избегать общества любознательной хозяйки и дни напролет упражнялся на скрипке — у него была склонность к заунывным мелодиям, — а когда возвращался с работы, то невинно флиртовал с мисс Беккер, которая вдруг становилась застенчивой. Это чрезвычайно раздражало Арабию, впрочем, она и из этого старалась извлечь пользу и развлекалась тем, что постоянно высмеивала тощую добродетельную мисс Глори.
Джереми Уинтер не сразу был принят с распростертыми объятиями. После двух ограблений, когда Арабиа лишилась нескольких дорогих ее сердцу старинных ювелирных украшений, она поняла, что решетки на окнах не решают проблемы безопасности. Она задумала переоборудовать цокольный этаж в квартиру и сдать ее бдительному и храброму человеку. Не откладывая в долгий ящик, поместила объявление: «Приглашаю добровольца для задержки грабителей». Откликнулись несколько волонтеров, на их бледном фоне Джереми, безусловно, выделялся. Представ пред светлые очи Арабии, он улыбнулся ей, поднял брови, многообещающе подмигнул и сказал, что принесет с собой кошку Мимозу, которая будет ловить мышей.
Арабиа убедила себя, что некоторая фривольность манер соискателя объясняется молодостью. Они ударили по рукам. Так в доме появился Джереми Уинтер.
Арабиа окинула взглядом комнату. Хочет ли она снова устраивать шумные вечера, чтобы рассказывать истории о своих старых друзьях? Нет, все, что ей теперь нужно, это покой. И любовь. Особенно любовь. Только остался ли на свете кто-нибудь, любящий ее?
Мужчины когда-то наперебой домогались ее, а теперь она стала старой и, что лукавить, довольно безобразной. Куда только девались величественность и очарование, о котором ходили легенды… Да, любовью был пронизан каждый прожитый день, и все это улетучилось, как аромат первоцвета. Прошлое… Прошлое восхитительно, как воспоминание о весне жарким летом. Но весну жизни невозможно вернуть.
Старая леди решительно выпрямилась. Она, Арабиа Болтон, которой стоило повести бровью — и весь мир падал к ее ногам, а самые блестящие кавалеры почитали за честь исполнить любую ее прихоть, она не может вернуть весну? В конце концов, почему нет?
Ее унизанные кольцами старческие пальцы дрожали от волнения и нетерпения, когда она шарила в ящике письменного стола в поисках дорогой тисненой почтовой бумаги, которой не пользовалась долгое время. Вооружившись вечным пером, Арабиа вывела жирными четкими буквами: «Сдам уютную квартиру за символическую плату девушке, которую зовут Крессида Люси. Обращаться лично».
Арабиа порывисто вздохнула. Объявление опубликовано в газете больше двух недель назад, а результатов пока нет. Но Арабиа не сомневалась, что ее очередная великолепная, восхитительная идея обречена на успех. Кто посмеет утверждать, что она не может вернуть весну? Арабиа Болтон сумеет совладать даже с неумолимым временем!
Крессида… Крессида Люси… Люси…
Люси, я так любила тебя…
«Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя…»
Этот голос, тонкий и злой, внезапно прозвучал в ушах Арабии. Он звучал в ее воображении уже много лет. Но все позади, и темная сторона жизни тоже. Она полна жизни и предчувствует перемены. Это будет весна, и она найдет другую Люси, молодую, привлекательную, жизнерадостную. Другую Люси, которая будет любить ее и будет любима.
3
Крессида с сомнением смотрела на бренди. Она не верила, что от алкоголя боль утихнет. К тому же у нее во рту долгое время маковой росинки не было. Ну хорошо, подумала она, надо выпить, может, действительно станет лучше и прибавится оптимизма. Она взяла предложенный Джереми стакан и сделала глоток.
Как Крессида и ожидала, комната снова поплыла перед глазами, но на этот раз ощущение было приятным. Тепло проникло в желудок, и Крессида почувствовала себя настолько хорошо, что решительно заявила:
— Я не вернусь домой. Том начнет ехидничать по поводу моего возвращения.
— Полагаю, так и будет.
Крессида заморгала, ее удивила реакция Джереми. Она почувствовала, что слегка опьянела.
— Вы знаете моего Тома?
— Вашего Тома? Нет. Но мне хорошо известен такой тип людей. Вы за ним замужем?
— О нет. Мы только помолвлены. Собираемся пожениться следующим летом, двенадцатого июня.
— А-а-а… Долгосрочные планы! — Джереми отставил свой стакан и взял трубку. — Не возражаете, если я закурю?
— Пожалуйста.
Трубка задымила, наполняя комнату тонким ароматом голландского табака.
— Том очень обстоятельный и серьезный человек.
Крессида украдкой взглянула на собеседника.
— Именно так я и подумал. Сколько ему лет?
— Тридцать, а мне только двадцать два. Том считает, что самый лучший возраст для замужества двадцать три года. И к следующему июню он расплатится за дом и обстановку. Мы купили новый спальный гарнитур.
— Поздравляю. — Джереми ласково-насмешливо смотрел на девушку.
— Спасибо. Гарнитур из мореного дуба. Он понравился Тому. — Крессида вдруг с удивлением поймала себя на том, что откровенничает с человеком, которого видит первый раз в жизни.
— А вам? — невозмутимо спросил Джереми.
— А мне он так не понравился, что я убежала, — пожала плечами Крессида.
Брови Джереми Уинтера удивленно приподнялись. Он изо всех сил пытался сдержать насмешливую улыбку. Если бы он увидел этот спальный гарнитур, тяжелый и мрачный, как ночной кошмар, ему стало бы не до смеха. Когда Крессида вообразила, что все последующие годы жизни с Томом будут придавлены этой тяжестью, ее охватила паника.
— Я люблю Тома, — услышала она свой голос, — но, к великому сожалению, наши вкусы не совпадают. Он поклонник викторианского стиля, а я…
— А вы?
— Я с ужасом представила себе, что мои дети будут зачаты на этой безобразной, как катафалк, огромной постели. — Крессиде стало невыносимо жарко, голова кружилась. Мимоза свернулась под боком клубочком, удовлетворенно мурлыкая. Джереми молча улыбался. — Я люблю изящные, хрупкие вещи. Понимаю, это непрактично, особенно когда дело касается мебели. — Она сокрушенно вздохнула. — Я вообще несуразная. Люблю покупать цветы и подавать милостыню. Меня умиляет старинный склеенный фарфор, я не умею готовить, но Том сказал, что это поправимо, у него есть в запасе время до свадьбы, чтобы научить меня.
— Готовить? — вежливо уточнил Джереми. — Том, позволю себе заметить, похож на школьного учителя.
— О да, что-то вроде этого, — засмеялась Крессида. Но он любит меня так сильно, что сильнее не бывает.
Крессида снова легла, вспоминая пресные поцелуи Тома. Вдруг ей захотелось плакать, потому что они с Томом разругались, что называется, вдрызг. Гордость не позволяла Крессиде вернуться обратно. Ситуация казалась тупиковой.