Царство бури и безумия (ЛП)

Мой плащ с глухим стуком падает на грудь Найла. Он бледен и дрожит. Его волосы свисают длинными лохматыми каштановыми прядями вокруг мягких щек и округлого лба, как будто он все утро перебирал пряди пальцами. Я пытаюсь изобразить улыбку, но это только заставляет его затаить дыхание, а глаза наполняются слезами. Стражник приступает к своей задаче — надевает новые наручники на каждое мое запястье, разводит мои руки и туго вытягивает их по бокам, пока я не чувствую жжение в связках.
  
Мое дыхание учащается, и я сглатываю из-за внезапно пересохшего рта. Цепи. Ограничения. Я ненавижу их. Я тяжело дышу сквозь зубы. Вдох и выдох. Вход и выдох, блядь. Я справлюсь с этим. Я уже проходила через это, говорю я себе. Я проходила и через гораздо худшее. Это ерунда.
Тем не менее, когда стражник кладет руку мне на плечо и толкает меня на колени, я чувствую, как в моей голове начинают всплывать старые воспоминания, которые я безуспешно пытаюсь не ворошить. Нет, нет, не сейчас. Мне нужно оставаться в настоящем моменте. Мне нужно сосредоточиться. Однако бороться с этими старыми воспоминаниями, когда яд белладонны проникает в мою кровь, стало труднее, чем когда-либо.
Я слышу резкий вдох Найла за мгновение до того, как чувствую мозолистые подушечки пальцев стражника на своем затылке. Он отводит мою длинную серебристую косу в сторону, перекидывая ее через плечо. Растрепанные пряди касаются моей ключицы. Чешется. Так чертовски чешется. Я чувствую, как по мне ползают маленькие букашки. Не пауки. С пауками я бы справилась, но с жуками с десятками, сотнями других лапок. Все они скользят под тканью моей кожи, чтобы проползти по мышцам и костям. Меня тошнит, но в желудке нет ничего, кроме воды и желчи.
Стражник сжимает пальцы на вороте моей туники, а затем срывает её одним движением, разрывая ткань посередине. Холодный утренний воздух обдаёт обнажённую кожу. Я распахиваю глаза — даже не заметила, что закрыла их. Туника сползает вперёд, слишком низко, до возмутительного. Следом ослабляются бинты, стягивающие грудь, — только теперь он не пользуется пальцами. Вместо этого он прижимает к моей коже лезвие — кинжал, понимаю я с запозданием, — и ведёт вверх.
Перевязь падает, сползая к пояснице и животу с обеих сторон. Вот и всё. Никакой защиты, никакой преграды между мной и ударами. Только моя кожа и плеть из сыромятной кожи, которой размахивает вошедший на арену человек. Бог, напоминаю я себе, поскольку Акслан вовсе не человек, а Божественное Существо.
Я оборачиваюсь, чтобы увидеть его, и слышу несколько вздохов в толпе. Акслан, Бог Победы. Кусок кожи, сплетенный в единую длинную плеть, он свободно держит в руке. Он трескает ею, звук эхом разносится по арене, когда он оценивает вес и проверяет охват.
Трахни. Меня.
Я поворачиваю голову к толпе, когда стражник, который привел меня сюда, отдает приказ Найлу. Я чувствую нерешительность Найла, но он отступает на шаг, потом еще и еще, пока они оба не уходят с ринга, оставляя меня связанной и полуголой на глазах у всей Академии. Различные Терры, присутствующие на трибунах, наблюдают за происходящим с побелевшими лицами и глазами, полными страха. Как будто видеть меня — напоминание о том, что случится с ними, если они восстанут против Богов.
Вот кто я такая. Напоминание. Предупреждение. Проклятый Долос.
Тем не менее, мои глаза обшаривают толпу в поисках.… Я нахожу их снова.
Даркхейвены.
Я еще раз пристально смотрю на каждого из них.
Теос, Каликс и Руэн стоят напротив меня. Даже если в выражениях их лиц нет и намека на самодовольство или веселье, я чувствую, как внутри у меня бурлит негодование. Какая-то логическая часть моего мозга признает, насколько неуместно они выглядят среди толпы других Смертных Богов — все они заняли свои места и небрежно наблюдают. Никто из них не утруждает себя сидением на мягких скамьях за их спинами. Они остаются стоять.
Они втроем стоят, как заключенные, ожидающие своей очереди на виселицу.
Хорошо, думаю я, пока Акслан щелкает этим чертовым хлыстом еще раз, проверяя громкость и силу во второй раз.
Руки Руэна сжимаются на деревянном барьере между нами, когда он наклоняется вперед. Его брови низко нависают над тем, что, как я знаю, является глазами цвета полуночной синевы. Он что-то говорит мне одними губами, но я не знаю, что именно, не раньше, чем шаги Акслана становятся ближе, не раньше, чем первый удар хлыста обжигает мою плоть. Как только это происходит, как только начинает течь кровь, я не знаю ничего, кроме боли.
Глава 3
Кайра
В моей голове ревет так громко, что кажется, будто сами ветры поселились в моих ушах. Это громче всего, что я когда-либо слышала раньше. Это переполняет мои чувства, даже самые грубые, открытые, кровоточащие.
Сколько уже было ударов плетью? Пять? Десять? Я сбилась со счета так быстро, что все расплывается у меня в голове. Возможно, это белладонна действует. Снова и снова хлыст впивается в мою плоть, а затем тянется вниз, рассекая мышцы и нервы.
Каждая отметина прожигает меня насквозь, разрезая на части, когда теплая кровь сочится с моих плеч и стекает к щелочке между ягодиц, скрытой брюками. Хлыст врезается в меня так глубоко, что, клянусь, я чувствую прикосновение воздуха к костям своего позвоночника.
Я наклоняюсь вперед. Если бы не наручники и цепи, я бы упала лицом в песок передо мной, не заботясь о том, видит ли кто-нибудь мою грудь. Нагота или скромность. Все это больше не имеет значения. Единственное, на чем я могу сосредоточиться, — это спазматическая боль в моем теле.
К двадцатому удару, по крайней мере, я думаю, что это число, на котором мы находимся, боль полностью проходит. Если я плачу, я не чувствую слез. Если я плачу, я не чувствую слёз. Если я ещё в сознании — я не уверена. Разве они продолжили бы, если бы я отключилась от боли? Мне сложно представить, что кто-то получает удовольствие, глядя, как бессознательная Терра лежит лицом в грязи и песке арены, истерзанная до мяса… но, с другой стороны, Божественные Существа — жестокие создания, и я никогда не понимала, от чего они получают удовольствие.
Я смутно осознаю, что меня окружает. Песок в глазах и под коленями — он прорывается сквозь ткань штанов, царапая кожу. Стоять на коленях на этом песке — ещё одно испытание. Тихие голоса толпы гудят на задворках сознания. Их взгляды — всё ещё здесь, ощутимые, обжигающие, будто проникают сквозь кожу. Я чувствую всех сразу — и никого. Мои ресницы трепещут, когда что-то мягкое и нежное касается моей плоти. Вода. Я чувствую, как на меня льют воду. Как будто мою плоть не измельчают, а вместо этого омывают и очищают. Весь пот, грязь и пыль, покрывавшие меня, исчезают, как будто их никогда и не было.
Каждый мелкий шрам, каждая рана — всё постепенно успокаивается. Даже это отвратительное чувство засохшей крови под ногтями, которое я носила с собой годами, исчезает. Это не по-настоящему. Ничего из этого не реально, но… всё равно приятно. Интересно, каково это — быть полностью чистой? Без вины. Без греха. Наверное, это похоже на то, что я чувствую сейчас.
Трепещущее прикосновение чьих-то пальцев скользит по моему лицу, обводя черты, начиная со лба, а затем спускаясь по внешней стороне лица к линии подбородка. Я позволяю своим глазам полностью закрыться, блокируя образы моего окружения, Богов, Смертных Богов и арены, и внезапно я оказываюсь где-то совершенно в другом месте. Где-то где… покой.
  
Когда я в последний раз чувствовала себя умиротворенной?
С моим отцом? Возможно. Он был сильным человеком. Хорошо образованным и более умным, чем большинство других жителей Пограничных Земель. Он был грубым и часто стойким, и редкая мягкость с его стороны длилась недолго. После его смерти никого не осталось, кто мог бы быть мягким. Никого, кому бы действительно было не всё равно на ублюдка-полукровку, ребёнка Бога, который живой был опаснее, чем мёртвый.