Царство бури и безумия (ЛП)

— Гребаная пизда, — раздраженно бормочу я, отрывая руки от обжигающего льда, который намного холоднее, чем должен быть по природе. В противном случае, я бы смогла распахнуть дверь с моей дополнительной силой, но от одного прикосновения к этому дерьму у меня возникает ощущение, что с меня содрали кожу. Я умею справляться с болью, но это не значит, что мне это нравится.
  
— Вот ты какая на самом деле — неуважительная маленькая человеческая шлюха, — выплевывает в меня Рахела.
Я закатываю глаза и снова смотрю на нее. — Уважение нужно заслужить, — говорю я, — и ты, конечно, не заслужила от меня ничего, кроме гнева.
Я поворачиваю шею в сторону и провожу рукой по пояснице. Она ясно дала понять, что если я и выберусь из комнаты, то только с окровавленными руками.
— Ты жадная маленькая тварь, — говорит мне Рахела, пока водяной шарик крутится и крутится над ее ладонью, струйки жидкости, не замерзшей при закрытой дверце, собираются и всасываются обратно в его шар. Я не знаю, чего она ждет — возможно, моя быстрая реакция на ее первоначальную атаку сбила ее с толку. — Тебе было мало просто одного, тебе нужны были все.
— Что? — Я моргаю, глядя на нее. — Все что?
— Я видела тебя в День Нисхождения! — рявкает она. Водяной шар над ее ладонью выпячивается наружу, а затем начинает вращаться быстрее.
Интересно, я думаю. Ее божественная сила контролируется ее эмоциями. Мне приходилось работать над своей силой, укреплять ее, но я никогда не чувствовала, что мои эмоции влияют на нее в такой степени.
— Ты входишь в этом наряде, практически заявляя, что они делят тебя между собой. Трое Даркхейвенов никогда не делили одну женщину на троих. Конечно, возможно, Теос и Каликс, но…
— Эй, подожди. — Я поднимаю руки ладонями к ней, но, похоже, мои слова только подстегивают ее к действию, поскольку она воспринимает мою внезапную паузу как сигнал к прыжку вперед, выбрасывая ладонь и шар с водой из своей хватки. Шипы вылетают наружу, вонзаясь в меня, когда вода брызгает мне на грудь, прежде чем я успеваю увернуться с дороги.
— Твою мать… — В следующую секунду мой кинжал оказывается в моей руке, выдернутый из тайника на пояснице, и я позволяю своей собственной силе наполнить его, тьма клубится вокруг лезвия, когда я поднимаю глаза, чтобы встретиться с ней взглядом.
Улыбка Рахелы угасает, а затем ее глаза расширяются. — Нет… ты не можешь быть… — Она таращится на меня, шок сбивает ее темп, когда она спотыкается.
Ее тело врезается в мое, и я использую это движение, чтобы повернуть нас обоих. Мое лезвие поднимается, и я провожу им вверх по ее телу, разрез проходит прямо через середину груди, а затем заканчивается на шее. Она вскрикивает и прижимает руки к горлу.
Кровь заливает ее распахнутую тунику. — Ты гребаная смертная! — визжит она. — Ты не можешь быть…
Иней уже начал покрывать мои дрожащие конечности. Я выдыхаю со стоном, когда мелкие льдинки расползаются с одежды на кожу, обжигая её. Пытаюсь стряхнуть их, но они цепляются ещё сильнее, словно живые существа, исполняющие волю своей хозяйки. Я сжимаю рукоять кинжала ещё крепче.
Один. Больше никакой отсрочки. Отсчёт окончен.
Я снова поднимаю клинок, собираясь разрезать ей горло и покончить с её жалким, чёртовым существованием. Лёд ползёт по моим рукам, но когда я сильнее стискиваю рукоять — он выскальзывает.
Сера в основании шеи раскаляется, пламя прокладывает огненный след вдоль позвоночника. Колени подгибаются, и я падаю на пол, в горле вырывается крик боли и удивления. Это не лёд. Это грёбаный камень. Он вибрирует под кожей, каждая пульсация отзывается вспышками боли по всей спине и черепу, пока я не начинаю думать, что сейчас всё просто взорвётся. На секунду зрение гаснет — и тут же вспышка, треск, и оно проясняется.
Я открываю глаза, не осознавая, что закрыла их, и, подняв взгляд, вижу, что Рахела смотрит на меня сверху вниз, злобно скривив губы. Ее глаза больше не светятся, они нормальные и тусклые, а волосы развеваются вокруг лица длинными темными завитками. Ее руки дрожат, когда она запускает их в мои волосы.
Где, черт возьми, мой кинжал? Сера снова раскаляется, и я прикусываю язык до крови, лишь бы не закричать, когда жар пронзает меня дугой, проносясь сквозь всё тело.
— Ты не должна существовать, — говорит она. — Это запрещено. Тебя не должно быть. — Звучит так, будто она больше разговаривает сама с собой, чем со мной. Она продолжает повторять это снова и снова, звук ее слов, словно мечи, пронзает мои барабанные перепонки.
Она откидывает мою голову назад, в то время как вода продолжает покрывать льдом мое тело, подбираясь к конечностям и впитываясь в плоть. Будь я человеком, я, вероятно, уже была бы близка к переохлаждению. Меня пробирает дрожь, а из уголков глаз текут слезы. Боль проистекает не из ее жалких способностей, а из проклятого осколка серы.
Давай, черт возьми. Я сжимаю пальцы, хотя все мое тело сводит от боли в шее. Сера никогда так не реагировала — ни разу с того дня, как ее в меня поместили.
Держите ее! Хватайте ее за ноги, за руки. Не дайте… Я чувствую, что мой разум хочет вернуться к той ужасной ночи, но я сильнее прикусываю язык, отчего кровь приливает к задней стенке горла, и свежая боль заставляет воспоминания отступить, пока я не оказываюсь твердо в настоящем.
— Даже если ты запретный ребенок, — выплевывает в меня слова Рахела, оттягивая мою голову еще дальше назад. — Это милосердие — если я расскажу, они убьют тебя. Но я хочу, этого сама. Это мое право — убить шлюху, которая забрала то, что принадлежало мне. — Я почти не чувствую, как вырываются пряди волос. Клянусь Богами, по сравнению с пыткой, которую устраивает сера, это почти как массаж — огонь скребётся внутри костей, и это сводит с ума.
Я не понимаю, что происходит внутри моего тела, но я точно знаю, что если я, черт возьми, не пошевелюсь, если я не сделаю что-нибудь, я в конечном итоге умру.
На протянутой ладони Рахелы образуется еще больше воды, которая снова начинает покрываться льдом. Она обхватывает пальцами начало рукояти, когда вода растекается, иней стекает по парящим капелькам, образуя лезвие.
Черт. Черт. Черт.
Я зажмуриваюсь. Над головой грохочет гром, всё громче и громче. Глаза распахиваются снова. Рахела косится вверх, а потом её губы растягиваются в улыбке, когда её взгляд встречается с моим.
Сука, твою ж мать. После всего, что я пережила, я не собираюсь умирать вот так. Я протягиваю руки к полу, ища, ища. Вот! Я сжимаю пальцы на рукояти своего клинка, борясь с болью, когда мой пристальный взгляд прищуривается надо мной. Порез на ее тунике, из-за которого ткань свисает по обе стороны от груди, уже начинает заживать.
Снова гремит гром. Мой кинжал оказывается в моей ладони прежде, чем Рахела успевает моргнуть, и я использую свою собственную боль как силу, не борясь с ней, а подталкивая ее под себя, чтобы помочь мне встать, когда я поднимаюсь. Еще больше волос вырывается, когда она пытается удержать меня, но безуспешно. Металл моего клинка разрезает ее лед, когда он проносится между нами, чтобы защитить ее, разрубая его пополам, а затем разрезая что-то более теплое.
На мгновение время останавливается. Я стою, тяжело дыша, пока болезненный огонь с головокружительной скоростью покидает мой разум. Рахела смотрит на меня, ее губы приоткрыты и разинуты, как у рыбы, хватающей ртом воздух на суше. Она задыхается, и затем на ее горле появляется красная полоска, идеально совпадающая с линией посередине. Кровь вытекает, как идеальное ожерелье без оборотной стороны, как раз в тот момент, когда дверь в мою комнату с грохотом распахивается и появляются трое невероятно могущественных и невероятно взбешенных Смертных Богов.
  
Рахела прижимает руки к горлу и поворачивается к ним. Кровь течет по ее пальцам и между ними. Лицо Теоса вытягивается от шока, ярость исчезает, сменяясь абсолютным замешательством. Он таращится на Рахелу, когда она, спотыкаясь, отходит от меня к нему. Руэн хмурит лоб, переводя взгляд с Рахелы на окровавленный кинжал в моей ладони.