"Фантастика 2023-75". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
– Спасибо. Я сейчас телефониста своего пришлю, а по самолётам даже не думайте.
Артиллерийские залпы послышались издалека: начались вдруг, потом затухли, и короткий промежуток тишины вновь прервался раскатом орудийных глоток. Назначенная пятнадцатиминутная артподготовка закончилась как-то быстро. Будто и не было её совсем, а потом взревели моторы танков, и двадцать вторая дивизия пошла в наступление. Почти сотня танков участвовала в контрударе в районе Бреста, но к восьми часам силы иссякли. Резервы катастрофически таяли, а немцы и не думали кончаться. Выдержав натиск, противник стал наносить удары во фланги, и Пуганов отдал приказ отходить. Пройденные с таким трудом километры советской земли снова доставались врагу. В эти часы я вновь оказался рядом с Жабинкой. Потрепанный батальон Вознесенского остановился у предместья, прямо на железнодорожных путях. Семикилометровый марш туда и обратно оставил в строю пятнадцать машин. Могло бы и больше, если бы не авиация. Два налёта пикировщиков оказались страшнее пушек всей третьей танковой дивизии врага. Но с этим неприятностей не убавилось, пехоты – обязательного спутника бронетехники, практически не было. Оставить ополовиненную стрелковую роту самостоятельно оборонять Жабинку без своей поддержки Вознесенский не мог, о чём доложил командованию. Все ждали, что вот-вот подойдут подкрепления, стрелковый корпус Ахлюстина. Если бы?..
– Час, большего я от вас не прошу, – сказал Вознесенский Жукову и остававшимся трём экипажам, – потом отходите к Тевли. Там заправитесь и пополните боезапас. Пехоту на броню и в грузовик к военинженеру. – Добавив про себя: «Если будет кого сажать».
Два линейных двухбашенных Т-26 заняли позицию на перекрёстке, где сейчас стоит сахарный завод, через который ожидался основной удар, ещё один оставался в резерве, на случай прорыва с северо-запада со стороны Сеньковичей, где дорогу прикрывала злосчастная сорокапятка с основными силами пехоты. Я держал третье возможное направление, у моста на Федьковичи, где ко мне присоединились Соколов и Петренко, собравшие из двух машин одну, но вновь остановившуюся из-за проблем с фильтром в ста шагах от левого берега. Учитывая все реалии, адекватно оценить, при каком соотношении сил мы сможем продержаться этот необходимый час, не взялся бы и самый мудрый стратег. Жукову хватило бы миномётного обстрела, танкистам одного немецкого Т-3, а нам… надо было дождаться подхода фашистов и рвануть мост. Именно из-за него я и оказался здесь. Прибывшие из штаба сапёры находились неподалёку. Аккуратный прикрытый еловыми лапами холмик свеженасыпанной земли и доска от ящика с тремя фамилиями. Возле них ещё одна могила, не такая ухоженная, но уже с немецкими мотоциклистами. Мост противник с наскока не захватил, успели наши отбить, но и взрывать стало некому, всё приказа ждали. Теперь же Ваня сидел в окопчике с взрывной машинкой, периодически посматривая в бинокль на противоположный берег, гиперкинезно постукивая каблуками сапог, дожидаясь моей команды. Нервозность прямо висела в воздухе. Между тем за прошедшие сутки не мне одному стало ясно, что командирам Красной Армии не хватало умения командовать и воевать. Уже по тому, как разворачивалась война, по её первым результатам, можно было предположить, что давалась эта наука ой как нелегко. И прежде всего, как мне кажется, потому, что в отличие от приобретаемых познаний в мирное время, эта имела совершенно другой вид, я бы сказал, иную суть, требовавшую в уплату человеческую кровь и огромных моральных компромиссов со своей совестью, к чему не многие были готовы. Что бы ни говорили, а понятие существования умного и умелого врага в нашей армии привито не было. Не к подобной ситуации, когда приходится отступать и контратаки не приносят результата, готовились красноармейцы. И Ване Синякову, лежавшему в окопе рядом со мной на изрытой белорусской земле меж ивовых зарослей, да и многим другим, не было никакого дела до того, правильно ли учили командиров, как готовилась к войне страна и чем жертвовала во имя мира. Зато он чётко понимал, что свершилось нечто страшное, рецепта преодоления которого командование не ведает. Отчего в его душу закралась паника, граничащая со страхом. И вроде два предыдущих боя показали, что и противнику свойственно ошибаться, и не такой он умелый, попадая в ловушки. Но вид нашей разбитой техники, как бы ни в разы больше, чем немецкой, сотни раненых, бежавшие сдаваться в плен призывники, кружащие не переставая в небе фашистские самолёты, жадный столб чёрного дыма горящих складов топлива в Кобрине, из-за которого мы и выигрываем этот час, доводили бойца до отчаянья. Есть те или иные вещи, на какие лучше не смотреть перед боем, а если деваться некуда, всё перед глазами, то ни в коем случае не замыкаться в себе.
– Не могу! Товарищ командир, не могу я. Как же так?
– Замолкни, Ваня! Без тебя тошно, – проворчал лежащий рядом Литвиненко, – думаешь, мне или товарищу командиру легко? Сколько патронов про запас?
– Сорок, товарищ младший сержант.
– Ещё раз пересчитай. Больше должно быть.
– Да считал я недавно.
– Синяков, бляха-муха! Сказано пересчитать – считай! А то окоп сейчас углублять будешь. Дурная голова рукам покоя не даёт?
– Отставить! – подал команду я. – Немцы!
Они появились чуть в стороне от дороги, оказавшись на берегу шагах в семидесяти от пролётов моста, рассматривая опоры в бинокль. Не заметив ничего подозрительного, немец с погонами унтер-офицера послал солдата вверх по косогору, и он исчез за кустами, появившись через минуту у берёзы, помахивая флажком. Грамотные, блин, да только и мы не погулять вышли. Это неверно говорят, что не всякое лыко в строку. Когда лапти плести не из чего, как у нас, к примеру, то и рак, сам того не замечая, щукой становится. Ваня, вот, к взрывному делу никакого отношения не имевший, а свисающий у устоя провод сразу заметил и за сапёрами прибрался, под гвоздики спрятал. Кто его знает, что бы сделали фрицы, если б обнаружили заминированный мост? Но не заметили, и теперь мы его не просто рванём, а с прибытком. Почувствовали это и Литвиненко с Синяковым, плотоядно ухмыльнувшись, когда за мостом возникло поднимающееся к небу марево. Однако картины громыхающих танков и мерно ползущих грузовиков с пехотой мы не увидели. К мосту ехал бронетранспортёр с парой-тройкой велосипедистов позади, а чуть поодаль за ним, шагов через сто, плелись телеги и упряжки, запряжённые лошадьми. Несколько пушек и ещё что-то. Сами же немцы шли своим ходом вдоль дороги, с наветренной стороны, стараясь избегать вьющейся над большаком клубящейся пыли. Большего в стереотрубу разглядеть было нельзя, так как бронетранспортёр резко свильнул с дороги, уходя вправо, а колонна стала расползаться, занимая позиции. Что-то спугнуло немцев.
«Неужели танки заметили? – подумал я. – Вроде не должны были. Сросшийся кронами молодняк клёна как шатром заслонил технику со стороны реки, с десяток деревцев закрывали борта, да ещё кусок сетки моей поверх брони. Тогда что их смутило?»
– Предупредил кто-то, – проворчал Литвиненко.
Не сговариваясь, мы посмотрели через левое плечо себе за спину. В небе висела ракета синего цвета. Судя по траектории дыма, запустили её из рощицы, через которую в случае непредвиденной ситуации мы должны были отходить на Здитово. А ведь там и грузовик стоит.
– Ваня, рви мост! Отходим! – крикнул я, вжавшись в окоп.
Бабахнуло славно, хоть и без пылевых облаков с обломками крутящихся досок, столь любимых операторами, тем не менее со стороны подрыв выглядел профессионально. Покойные сапёры знали своё дело. Середина моста как-то враз просела, потеряв точки опоры, надломилась и рухнула в воду, подняв тучу брызг. Едва фонтаны стали оседать, как я выбросил перед окопом дымовую шашку, и сначала ползком, а потом в полный рост, не петляя как зайцы, а по прямой, мы задали стрекача. И пока дым висел над берегом, под его защитой успешно добежали до танков. Вылезший из люка Соколов уже сообразил, что хитрость не удалась, и как только выяснил причину, без лишних вопросов отдал команду заводить двигатель. Маскировочную сетку охапкой бросили на броню машины Петренко, и сцепка из танков покинула уютный кленовый уголок. До лесной дороги было рукой подать, и буквально через минуту мы были у опушки. Что заставило немецкого наблюдателя покинуть рощицу и дёрнуть к реке, мне до сих пор не понятно. Может, то, что сидя на дереве, когда на тебя ползёт связка из танков, чувствуешь, как та муха, на которую стремительно опускается скрученная газета? А может просто сорвался? Но вышло так, что падение тела и неуклюжая попытка с подвёрнутой ногой прыгать между порослью попала не только в моё поле зрения, но стала заметна Синякову. Под мой утвердительный кивок красноармеец спрыгнул с брони, а я прицельно выстрелил по ногам немца. С первого раза промахнулся, однако второй выстрел достиг цели, и когда мы поравнялись с параллельными проплешинами, идущими из рощи, Ваня уже сидел на пленнике верхом, проводя воспитательную работу. Вместе мы затащили его под дерево, привязав за шею к стволу. Я взглянул на немца. В тусклых, еле пробивающихся сквозь листву лучах солнца он выглядел как затравленный зверёныш, скалящий зубы, и не в силах оказать сопротивления. Его рука судорожно сжимала простреленную чуть выше колена ногу, грязно-серый, вымазанный в траве мундир солдата вермахта, пилотка на голове и стекавшие из-под нее по лбу и впалым щекам струйки пота. Пленный боялся. И я бы боялся, если бы острое лезвие ножа почти надрезало кожу под носом, а другая рука намертво держала голову за подбородок.