XVII. Грязь, кровь и вино! (СИ)

Я отвечал и слегка охреневал от себя, гадая откуда все это во мне взялось.
Отец Жозеф вздернул бровь.
— Вы учились, сын мой?
— Нет, святой отец. Но я обучен письму, люблю читать и иногда позволяю себе размышлять.
— Какую книгу вы читали последней?
«Когда же ты отстанешь, зануда...» — ругнулся я про себя, но мыс ли свои не озвучил и бодро соврал:
— «Спорные вопросы об истине», Фомы Аквинского, святой отец. Но, к сожалению, моего разума пока недостаточно, чтобы понять истинный смысл этого творения.
И приготовился к тому, что сейчас падре Жозеф устроит мне показательную порку расспросами. Название книги совершенно неожиданно всплыло в памяти, а вот что там писал оный Фома, я напрочь не помнил.
Но, к моему удивлению, священник удовлетворился ответом и не стал дальше расспрашивать.
— Хорошо, сын мой. Где вы остановились? Когда найдется применение вашим талантам — я вам дам знать.
Он протянул руку для лобызания.
И тут меня снова словно под локоть толкнуло.
— Святой отец...
— Что еще? — недовольно зыркнул на меня Жозеф.
— Прямо перед встречей случилось досадное недоразумение — на меня напали.
— Здесь, в Божьем храме?!! — неожиданно грубо и гневно рыкнул священник. — Кто, зачем?
Я кратко изложил суть.
— Женщина убежала, а кавалер понял, что я невольно подслушал их разговор и неожиданно напал на меня. Только божье произволение спасло меня... — я показал разорванный воротник.
— И где он сейчас? — отец Жозеф нахмурился.
— Лежит возле живой изгороди... — я скромно потупился и протянул письмо священнику. — Видимо речь шла об этом письме. Простите, я счел нужным отдать его вам.
А сам уже проклял себя за решение. Убийство в церкви? Как минимум пожизненно на галеры, а если возьмутся за дело инквизиторы — тут даже подумать страшно.
Падре бережно взял в руки письмо и зачем-то понюхал. Немного подумал, вышел и отдал какие-то распоряжения, но вернулся уже без письма.
После чего молча сел за стол, а я так и остался стоять.
Несколько минут прошли в молчании, потом появился какой-то невзрачный монашек и отдал Жозефу письмо уже раскрытым. Еще некоторое время святой отец его изучал, а потом, без раздумий, бросил мне.
— Вы совершили праведное дело, сын мой. Однако я накладываю на вас епитимью — ибо вы лишили жизни человека. Не вкушайте вина месяц и прочтите сто раз «Отче наш» стоя на коленях и облачившись во власяницу. Идите, в скором времени, я пошлю за вами. О сегодняшнем случае не рекомендую говорить даже во сне. Это вопрос вашей жизни или смерти, поверьте.
Когда я уже был на пороге, последовал неожиданный окрик:
— Стойте! Вы нуждаетесь в деньгах?
Падре опять проткнул меня испытывающим взглядом.
Я поклонился и честно ответил:
— На данный момент нет, святой отец.
Священник неожиданно улыбнулся и напутствовал:
— Обзаведитесь приличествующим видом, шевалье, чтобы не выделяться среди местных дворянских щеголей.
После чего, жестом отпустил меня.
А когда я уже вышел во двор, меня догнал тот самый монашек, что приносил письмо и торопливо сунул в руки увесистый кошель. При этом у него на лице было такое выражение, словно он передавал не золото, а мешок с ядовитыми змеями.
Я подавил в себе желание шугануть его и потопал глянуть на труп.
Очень скоро выяснилось, что дохлый кавалер уже исчез, была замыта даже кровь на брусчатке.
Саншо насчитал в кошельке сотню золотых монет со щитом с лилиями и восходящим над ним солнцем.
— Сто экю! — восторженно прокомментировал баск. — Уже можно жить, ваша милость! У нас снова есть работа?
— Пока не знаю, — пожал я плечами. — Скорее всего, мы опять попали в гнездо с ядовитыми осами, но нам не впервой, не так ли мой друг?
— Господь рассудит и не даст нас в обиду! — Саншо истово перекрестился. — Какие будут приказания, мессир? Переедем в гостиницу получше? Более приличествующую для вас?
Я на мгновение задумался и отрицательно мотнул головой:
— Не стоит. Возьми из этих денег себе жалование на два месяца вперед, приоденься, найди мне хорошего портного и сапожника, а дальше по своему разумению. И вот еще... купи мне власяницу*.
 
власяница — длинная грубая рубашка из волос или козьей шерсти; аскеты носили её на голом теле, для умерщвления плоти.
У баска глаза на лоб полезли.
— Власяницу, мессир?
— Пора задумать о своей душе, дружище, — я подмигнул слуге.
— Тогда я и себе возьму! — решительно ответил баск.
Вернуться в гостиницу получилось без приключений, хотя нас все-таки пытались облить с верхнего этажа дерьмом.
Следующие два дня прошли в сравнительном безделье. Я по ночам со всем христианским усердием драл Констанцию, днем тренировался со шпагой и прогуливался: пешком по Парижу, верхом по его окрестностям и на лодке по Сене. Несмотря на все свое зловоние и грязь — этот город все-таки обладал своим неповторимым шармом.
А еще усердно исполнял епитимью — ходил к каждой мессе и исправно молился в чертовой власянице, хрен бы ее побрал — эту колючую дрянь. И дело не в набожности, просто падре Жозеф, вполне мог проверить, как я исполняю наказание. А если взялся за гуж, не говори, что не дюж. Своему образу надо соответствовать.
Ничего примечательного за эти дни не случилось, я умудрился избежать ссор и драк. Хотя нет, не совсем так, кое-что интересное все-таки случилось.
Вечером второго дня, я возвращался с прогулки и совершенно случайно заметил, как один дворянин заколол второго в одном из двориков у монастыря Кармелиток. Заколол насмерть, проткнув горло шпагой. Для Парижа дело житейское, для дуэли хватит порой косого взгляда, но дело в том, что этот дворянин был тем неизвестным, с которым я въехал в один день в город.
Судя по всему, он уже успел обзавестись слугой, с помощью которого успешно сбежал с места дуэли. При этом, кавалер имел несколько охреневший вид, словно убил человека впервые. Именно это меня больше всего и удивило, так как раньше я думал, что он обладает сходной со мной профессией.
Впрочем, долго задумываться над этим я не стал, потому что жизнь давно отучила лезть в чужие дела.
Вестей от отца Жозефа пока не поступало. Не знаю, увы, пока не знаю, к счастью это или к беде.
Саншо нашел хорошего портного с сапожником и шляпником. Гардероб пополнился еще кучей обуви: парадными и повседневными сапогами, а в придачу, наконец, домашними туфлями. У шляпника обзавелся еще одной шляпой, тоже на случай торжественных выходов. Ну и до кучи прикупил еще кожаных изделий — новый кошель, пояс и прочее обязательное для мужчины.
Склонности в особом позерстве ни в себе, ни в Антуане я не заметил — это было необходимостью. Опять же, падре Жозеф явно не зря рекомендовал приодеться. Сейчас время такое — принимают по одежке. Впрочем, никакой особой роскоши я себе не позволил — все в довольно скромных рамках — чтобы подумали, что я могу себе позволить большее, но сознательно себя ограничиваю из-за врожденного аскетизма.
С портным пришлось тяжелей всего — он наотрез отказывался понимать мои запросы.
— Мессир! — лысый как яйцо мэтр Жиль огорченно всплеснул руками. — Зачем? Сейчас никто такого не носит. Здесь вам не Испания, — он ткнул в набросок. — В Париже вас не поймут! Где ленты? Где разрезы? Где фестоны? А цвета? Вы же не гугенот, господи помилуй! Но ладно, здесь я согласен... белые фламандские кружева подойдут к темно-синему испанскому бархату, что до фасона... — он решительно схватил свинцовый карандаш и принялся уродовать мой эскиз. — Без вот этого и этого не обойтись...
Я немного поспорил и плюнул. В итоге появился скромные по виду и дорогущие по качеству материалов два комплекта –повседневный и парадный. Парадный — колет из темно-синего, почти черного бархата, с серебряной вышивкой, в строгом испанском стиле, но с минимальными вкраплениями французской моды. Повседневный — попроще, но тоже в темных тонах. А в штаны я ввел внутренние карманы и ширинку — чем поразил мэтра до глубины души.