Любовь на коротком поводке

Или длинную, ногастую девушку в слишком короткой юбке, похожую на меня, которая на мгновение выворачивается из объятий красивого французского мальчика, чтобы иметь возможность помахать мне на прощание рукой в то мгновение, когда поезд медленно трогается.
Однажды я была слепа. Теперь я знаю, что я вижу. Без малейших колебаний и заполняю строчку в карточке, где требуется указать мое имя: Грейс.
Хозяйка мотеля косится на карточку.
— Грейс?
— Правильно. Как в гимне. — С уверенной улыбкой я протягиваю ей карточку. — Разумеется, я не претендую на эпитет.
— Грейс, а дальше? — Она предпочитает не обращать внимания на шутку и настойчиво подталкивает карточку ко мне. — Знаете, нужно полное имя, таковы уж правила.
Разумеется, я знаю. Просто имени недостаточно даже для нас, девушек по вызову.
— Да, конечно. Простите меня. — Я снова беру ручку и рядом со словом «Грейс» пишу печатными буквами «Голдберг». И ставлю вместо подписи невнятную закорючку.
Затем, когда вполне удовлетворенная женщина берет у меня карточку, а церковная музыка продолжает доноситься до меня из-за двери из невидимого радиоприемника или телевизора, я думаю: «Аминь!» Кто-то же должен сказать «аминь» всему этому?
Кто-то должен…
Глава одиннадцатая
В конце дня единственное, что можно сказать о бесконечной поездке на заднем сиденье час за часом, так это что она напоминает длинный сплошной сон. Сон с несколькими возможными окончаниями или вообще без конца, в зависимости от того, как долго еще Дана собирается ехать.
В одном варианте моего сна мы проводим ночь в мотеле, который называется «Тенистые вязы», где никаких вязов нет, а утром снова едем на запад в соответствии с какой-то ностальгической причудой Даны — гнать машину через голую, голую прерию ее прошлого. Она собирается ехать столько, на сколько хватит имеющихся у нее денег. Затем застрять в каком-нибудь зачуханном городке в Айове, Альберте или даже в Юте по воле властей, которые, наконец, нас выследят и окружат с таким количеством оружия, которого достаточно, как они объяснят нам через прорезь прицела, чтобы разнести нас в клочки. По закоулочкам, таким как Техас, Монтана или даже Армагеддон, — что окажется ближе.
Затем — секунды не проходит, и в менее занимательной части сна мы уже уезжаем из мотеля «Тенистые вязы» и к полудню снова оказываемся на границе. Там канадские таможенники пропускают нас взмахом руки, несмотря на полное отсутствие у Даны справки о сделанной мне прививке от бешенства или разумного объяснения, что она делала сутки в такой Мекке для потребителя, как Соединенные Штаты, и почему по возвращении ей абсолютно нечего предъявить на таможне. К середине дня мы уже добираемся до ее квартиры. Оттуда она снова сразу же звонит Джерри, собирается договориться с ним, как они могут поделить меня и составить соответствующее расписание.
А еще в одном варианте сна мы, Дана и я, оказываемся далеко на востоке, на маленьком острове, о котором она где-то слышала. На острове есть домик, от которого у нее почему-то имеется ключ, и практически больше ничего. Но, несмотря на изолированность, это замечательное место, и в этом варианте сна, который лично я предпочитаю всем остальным, мы вместе проводим долгие часы на пляже. Я и Дана. И она согласна нагибаться со своими костылями, чтобы поднять палку и бросить ее, и повторять это до тех пор, пока мне не надоест, что, честно сказать, происходит не скоро.
Я как раз бегу за палкой, когда вдруг вижу что-то или кого-то на вершине холма, который поднимается за домиком. День ясный, и, несмотря на мою близорукость, даже во сне я могу различить темное пятно, которое начинает обретать форму по мере приближения к нам. Тем временем Дана, которая видит лучше меня, тоже замечает это пятно и раньше меня понимает, что это приближающийся человек. Еще через несколько секунд она по походке понимает, что это мужчина.
Но поскольку я, причем не только во сне, но и наяву, обладаю превосходным обонянием, наверняка раньше нее смогу определить, кто именно приближается к нам. Это может быть опытный сыщик Карл, сумевший выследить нас. И теперь он неожиданно появляется, чтобы снова завоевать ее. Или это Марк, чудесным образом ставший таким же красивым юношей, каким был многие годы назад и за которого она вышла замуж. Даже Дерек может случайно здесь оказаться. Просто заехал, чтобы рассказать, что здоровье его поправилось и у него угловой номер в гостинице, еще лучше, чем в «Арлингтоне». Или… это может быть озабоченный Леонард, или свистун из душевой, или симпатичный Мик О’Райан, или даже какой-то француз-блондинчик с брезентовым рюкзаком на спине?
 
Или… это, часом, не Джерри? Что вовсе не исключается, потому что ничто не исключается в этом царстве, где я живу во сне. Все эти альтернативы, равно как и многие другие, вполне возможны… или невозможны.
Для меня нет больших различий между «тогда» и «сейчас», между «мог» и «сделал», между тем, что случилось, и тем, чего не произошло, между тем, что должно произойти, и тем, что вполне может скоро случиться. По сути, когда я крепко сплю, когда бегу на месте на своем коврике, для меня вообще почти нет различий. В мирах, где я колеблюсь между Сном и Явью, между Человеком и Зверем, между Временем и Пространством, все или ничего из вышеперечисленного в равной степени заслуживает доверия — и в равной степени является подозрительным.
Вполне может быть, что я все еще крепко сплю в квартире Джерри, ожидая звонка снизу. И просто вижу в цвете будущие приключения черно-белого пса без определенного хозяина. Пса, который однажды бегал без удержу в парке и который может сделать это сейчас, если привычный голос не позовет его назад.
И тогда пес, которого я вижу во сне, может заколебаться, задуматься, не продолжать ли ему бежать так же дико, как бегают волки. Или — повернуться и потрусить домой, подрагивая усами и быстро шевеля лапами. Потому что даже во сне я не могу не выполнить команду.