Media Sapiens-2. Дневник информационного террориста

— А что дальше? Выбирай страну, выпишем тебе отпускные хорошие. Миллион тебя устроит? И страна на выбор. Представляешь, поедешь к морю, будешь загорать целый год, с девками кувыркаться. А может, книгу напишешь?
— А дальше?
— Что дальше?
— Ну, после того, как год пройдёт?
— Да там разберёмся. Сейчас выборы проскочим, ситуация стабилизируется, все про тебя забудут, а через год, Антон, много чего может измениться. Ты, может, и вовсе возвращаться не захочешь?
— А если захочу?
— Ну… ну, придумаем тебе легенду. Расскажем, что ты выжил. Что боялся за жизнь свою и своих близких и был вынужден уехать. Правду и скажем. Антон, это же гениально! А потом скажем правду. И всё! Ты национальным героем российской интеллигенции станешь. Как Герцен. Ну или как Огарёв, это уж как сам захочешь.
— Какая-то левая история получается…
— Нормальная история получается. Дальше подключим СМИ, создадим тебе ореол борца-мученика, и все, Антон Победоносец.
— Нда… заманчиво. А как же я буду целый год вдали от родины жить?
— А чего? Берёза живёт в Лондоне и не тужит, чем ты хуже?
— У меня нет таких денег, как у него. А так я не хуже, а даже лучше.
— Тебе миллиона мало? Давай обсуждать. Скажи, сколько ты хочешь, я обсужу с… ну, сам понимаешь. И решим твои вопросы.
— Как-то сложно мне вот так. Ну как я уеду? У меня тут друзья, любимые женщины, Родина, в конце концов.
— Антон, — кривится Вербицкий, — я тебя умоляю. Родина у него тут. Родина — это там, где теплее. А с бабками везде тепло. Друзей у тебя нет, сам себе хотя бы не ври, а любовь там себе купишь. С такими бабками, как у тебя, ты жених завидный.
— Я не могу… не могу и не хочу я так. Я привык быть на острие событий. Living on the edge, и всё такое. Я не могу без деятельности, и в пенсионера, пускай и союзного значения, мне превращаться рановато ещё.
— Антон, ну что ты ломаешься, как девка? «Пенсионер, острие событий…» Вернёшься ты на это острие. Через год и вернёшься. Оно за год тупее не станет, а возможно, только острее. Валить. Валить тебе надо. Это самый лучший вариант. Так будет лучше. Для всех. А самое главное — для тебя. Если ты тут останешься, всякое с их стороны возможно.
— Подождите. А что, если нам завтра… мне то есть… выступить по ящику, рассказать, как я выбрался из огненного ада, как за мной охотились и я прятался в лесах? Живое подтверждение того, как режим борется с оппонентами? Да! Точно! Это же ещё острее будет — кучи интервью, свидетель бойни собственной персоной. Да меня после этого никто тронуть не посмеет!
— Ага, точно. И вся компания по канонизации мученика Дроздикова коту под хвост, да? Я сейчас даже не говорю про бабки, потраченные на это. Мы потеряем эффект. У нас послезавтра митинг оппозиции. Около памятника Пушкину, вся площадь в твоих портретах, пять тысяч человек минимум. К нам сейчас из-за твоей гибели примыкает всё больше и больше народа. Те, кто колебался, вся интеллигенция, правозащитники, Дума уже реагирует, собираются комиссию по расследованию назначить. А тут ты, здрасьте, я ваша тётя! Антон, ну сам посуди, куда это годится?
— А что, при живом Дроздикове такое невозможно? Там же люди погибли? Что, разве расследовать их гибель нельзя? При чём тут моё спасение?
— Антон, ну кто их знает, этих людей? Американцы, какие-то операторы, кто они для аудитории? А тут погиб один из главных оппозиционеров. Не погиб — убит! А как только ты появишься, нас тут же обвинят в подтасовках. Тебя вызовут в прокуратуру, пресса начнёт нервничать. Нет, Антон, это не вариант.
— А мне, молодому мужику в расцвете сил, взять все бросить и уехать — это вариант?
— Вариант.
— Конечно, для вас это вариант. Я же вам мешаю. Такая красивая комбинация рушится из-за одного незначительного чувака, который взял и воскрес. Причём никого не предупредив. Мы ему доверяли, а он, сука такая, всех подставил. Да?
— Ты только не забывай, что чувак этот незначительный, как ты выразился, — главный герой всей этой истории. О котором я сейчас всеми силами стараюсь позаботиться!
 
— О котором из… Аркадий Яковлевич?
— То есть?
— О котором из двух? Том Антоне, который мёртвый, или том Антоне, который живой?
В этот момент по кабинету Вербицкого расползается вязкая тишина. Она продвигается из центра кабинета в обе стороны, плотным коконом окутывая обоих. Меня, которому, в общем, больше нечего спросить, и Вербицкого, которому больше нечего ответить. Мы сидим, как мухи в паутине, не в силах двинуться, потому что каждое движение причиняет нестерпимую резь от паутины. Так и в нашем диалоге, — любое его продолжение наносит ножевые ранения. Хотя почему-то мне кажется, что единственная муха тут — я.
Первым паузу нарушает Вербицкий. Он говорит чётким, стальным голосом, удивительно точно расставляя акценты:
— А я об обоих позаботился… одному устроил гражданскую панихиду, захоронение в пантеоне богов средств массовой информации и жертвоприношения в виде аудитории. А другому сейчас предлагаю хорошо оплачиваемый отпуск, на который он, ввиду своей молодости, не соглашается. Ты думаешь, ты умнее других? Нашёл самый лучший вариант? Не просто с тобой, ох как не просто…
— Скажите, Аркадий Яковлевич, а вам с кем проще? С живыми или с мёртвыми? Что-то мне подсказывает, что с мёртвыми оно лучше, правда? Они не умнее других, они со всем соглашаются, да? Они не хорошие и не плохие, они просто мёртвые. Признайтесь, Аркадий Яковлевич, мёртвые — они… удобнее?
— Антон, наш диалог зашёл в тупик. Давай сделаем так. У нас есть один, максимум два дня. Ты обдумываешь моё предложение, а я твоё. Мы встречаемся и принимаем решение. Только об одном тебя прошу — не тяни. Ты знаешь, что мы не располагаем ресурсом времени.
— Вы хотите сказать, что в моей ситуации есть варианты?
— Варианты всегда есть, Антон, поверь мне. И вот ещё что. Поедешь на моей машине. Охрану мою возьмёшь. Так всем спокойнее.
— Спасибо, Аркадий Яковлевич, за заботу.
— Только не геройствуй, иначе из здания не выпущу. Не исключено, что о твоём местонахождении знаю не только я.
Вербицкий вызывает по телефону Алексеева. Мы прощаемся, жмём друг другу руки, и Аркадий Яковлевич говорит мне на прощание:
— Антон, главное — не тяни… время!
Я киваю головой и выхожу из кабинета вслед за Алексеевым.
 
Машина
 
Мы двигаемся вверх по Солянке двумя машинами. Я сижу на переднем сиденье Lexus RХ300 рядом с водителем, сзади меня сидит Алексеев с охранником, следом за нами двигается Тоуоtа Land Сruiser сопровождения. Мы выехали минут двадцать назад, и с тех пор в машине никто не проронил ни единого слова, даже музыка не играет. Признаться, меня эта атмосфера сильно напрягает, и я первым делаю попытку завязать разговор:
— Чо-то мы грустно едем, мужики. Как на похороны. Давайте хоть музыку включим?
— Да, пожалуйста, Антон, включай, что тебе больше нравится, — отвечает Алексеев.
Я включаю радио, и первая же волна транслирует «I will Survive». Стоит ли говорить, что эта мелодия больше не ассоциируется у меня с дискотекой? Я переключаюсь дальше, на «Наше Радио», которое даёт какой-то бодрый российский шлягер. Я делаю громче, и из колонок несётся:
Я бросил штаб и ушёл в пехоту.
Чтобы посмотреть в лицо врагу.
Я увидел парня, мы были похожи,
Он так же откровенно мне целился в грудь.
И каждый день война,
И мы пьём до дна.
Я оборачиваюсь к Алексееву и говорю:
— Прикольная песня, да? Прямо про нас. Мы же на войне?
Алексеев смотрит на меня, затем после некоторой паузы смеётся. Вслед за ним смеётся охранник, потом водитель.
— Мужики, — говорю я, — у меня полное ощущение, что я герой фильма «Криминальное чтиво» и мы едем мочить конкурентов-гангстеров. Похоже, Александр Петрович, тебе не кажется?