Media Sapiens-2. Дневник информационного террориста

— Федоровна, ну-ка дай мне «МК» сегодняшний.
Мент берёт газету, вертит её, перелистывает, пока не натыкается на нужную заметку, которую он с торжествующим видом и зачитывает:
— «Антон Дроздиков, убитый в результате столкновения на российско-грузинской границе. Мы считаем, что вертолёты намеренно открыли огонь по журналистам, — сказал в интервью нашей газете…» Во! И рожа такая же, как на паспорте. А у тебя щетина недельная, и на паспорт ты похож, как свинья на дуб. «К любовнице он ехал…» Пошли, козёл! А ты, Соломатин, вместо того, чтобы ржать, лучше бы смотрел внимательнее.
— Да я… ну он же вроде… паспорт… это…
— «Паспорт», — передразнивает его квадратный, — щас любая падла с чужими ксивами ходит. Он тебе завтра с паспортом Путина придёт, че, тоже отпустишь? Давай браслеты на него одень.
— Руки! — срывающимся, бабьим голосом заверещал рыжий. — Руки вытяни. Стоять смирно!
— Ребят, это недоразумение… Я Дроздиков Антон Геннадьевич. Это мой паспорт, — лепечу я.
— Ага, твой. Ты воскрес, наверное. Свистит, как Троцкий, ты посмотри на него, Соломатин. Пошли в отделение, там разберёмся, кто воскресший журналист, а кто вор-карманник.
Я пытаюсь привлечь внимание общественности своими криками «произвол властей» и «вы не имеете права», но общественность в этот утренний час занята своими делами. Кто-то спешит на работу, кто-то торгует, а праздношатающиеся смотрят на нас, как на рядовой и каждодневный эпизод. Тут старший даёт мне легонько кулаком под дых, отчего у меня темнеет в глазах. Торговка газетами Федоровна говорит:
— Правильно, наподдай ему ещё. Неча документы чужие тырить да народ баламутить. А ещё и орёт «произвол», ишь, гад какой! Сам виноват, а сам орёт!
И это её «сам виноват, а сам орёт», сказанное спокойным тоном, оказалось такой демонстрацией безучастности и, я бы сказал, справедливости случившегося со мной, что я покорно поплёлся к отделению, понимая, что это и есть тот самый «VОХ рорuli»…
В отделении меня заводят в какую-то комнатку, где сидит пожилой усатый мент и разгадывает сканворд.
— Семеныч, — обращается к нему квадратный, — оформляй задержанного.
— Чего сделал? — спрашивает Семеныч.
— Документы увёл. Только вот не знал, что документы эти известного журналиста, убитого неделю назад.
— Я и есть журналист, это какое-то недоразумение! — кричу я.
— Ага, журналист. А через час выяснится, что ты бывший председатель ООН Кофи Аннан, — проявляет политическую грамотность рыжий.
— Молодец, Соломатин, — удивлённо смотрит на него квадратный, — учишься!
— Кофи Аннан, к вашему сведению, негр, — отвечаю я.
— А это никого не ебет! Это, бля, твои проблемы! — орёт рыжий истеричным голосом заученную фразу по опусканию оппонента.
— Спокойнее, спокойнее, — говорит квадратный. — Разберёмся, кто негр, а кто нет.
— Карманы освобождаем, брючный ремень и шнурки вынуть, — безучастно говорит Семеныч.
С меня снимают наручники, и я выкладываю на стол сигареты, зажигалку, кошелёк, вынимаю ремень и начинаю расшнуровывать ботинки. Семеныч тем временем исследует мой кошелёк и выкладывает на стол какие-то мятые рубли и несколько стодолларовых купюр, после чего удивлённо смотрит на квадратного.
— Вы полагаете, что у бомжа, который украл чужой паспорт, водятся такие деньги? — спрашиваю я Семеныча.
Семеныч переглядывается с квадратным и рыжим, после чего квадратный, не задумываясь, изрекает:
— Он и кошелёк ещё стырил. Ну всё, считай, приехал. Пару суток — и под суд, а потом на этап. Давно откинулся-то?
— Откуда? — удивлённо спрашиваю я.
— От верблюда. Давай в камеру его, — резюмирует квадратный.
В «обезьяннике» пахло кошачьей мочой и хлоркой. Кроме меня, на длинной скамейке примостился не то туркмен, не то узбек в мятом тёмном костюме. Он сидел, двумя руками держась за лавку, как воробей на жёрдочке, раскачивался и напевал:
В Ашхабаде, в пэрвом парке
Музыкалар играется
Разный сорта девочкалар
Туда-суда шляется.
— Здрасьте, — поздоровался я.
 
— Салам алейкум, — ответил узбекотуркмен.
Не зная, о чём его спросить, но понимая, что разговор как-то следует поддержать, я поинтересовался, давно ли он тут находится.
— Двои суток сижу, — ответил он и продолжил петь:
«Ммммууууууууэээдевочкалар…»
— А за что тебя? Без регистрации?
— Я документ проебаль. Командировка закончился, я у вас тут двух проститутка-лар беру, в гостиница-лар еду. Просыпаюсь — ни одной проститутка, ни документ. — Он замер на секунду, потом принялся раскачиваться с новой силой и петь с неистовым лицом:
«Ммммууууууууэээдевочкалар…»
С полчаса просидели молча, узбекотуркмен изредка матерился вполголоса, ещё реже пел про «девочка-лар». Я закрыл глаза и начал дремать.
— А тибэ за што мент взяль? — разбудил меня узбекотуркмен.
— А? — встрепенулся я со сна.
— За што тибэ мент взяль, говорю.
— За то, что по телевизору показывали.
— Ууу, — промычал он.
Я снова задремал. Мне снился поезд, ванна в каком-то дорогом отеле и менты. В какой-то момент узбек затряс меня за плечо:
— Эээ, послюшай, чо скажу.
— Ну?
— Эта… билять, а как ты можешь перед мент отвечать за то, че по телевизору показывают? Ты че, это делал? Вот закон у вас дурной! Шайтан!
— Не понял?
— Ну, билять… как ты можешь перед мент отвечать за то, чо другие по телевизору показывают? Ты ж все это говно не делаль?
Я задумался, не зная, что ему ответить.
— Ну да, вообще-то. Все не делал… и отвечать за это если и буду, то не перед ментом…
Дверь «обезьянника» заскрипела и открылась.
— Дроздиков, на выход! — крикнули с порога.
Я встал и вышел из камеры. Мент довёл меня до двери с табличкой «Начальник отделения». В кабинете за старым потрескавшимся столом, подперев голову рукой и уставившись в газету, сидел помятый жизнью майор лет пятидесяти.
Стол его был завален документами вперемешку с газетами и журналами. На углу стола стоял старенький монитор, а перед ним небольшой кактус в горшке. За спиной майора висел плакат с изображением двух здоровяков в камуфляже и чёрных шапках с отверстиями для глаз. Перед ними, положив руки на затылок, стоял на коленях мужик криминального вида в кожаной куртке. В правом верхнем углу плаката было написано:
Я люблю тебя, жесть,
 
Я люблю тебя снова и снова
 
(Отряд милиции особого назначения)
 
— Доставил, — сказал у меня из-за спины мент.
— А… спасибо, — майор поднял на меня глаза, — значит так, Антон Геннадьевич. Вот ваши документы, вот ваш ремень, кошелёк и шнурки. Забирайте и идите.
— То есть вы разобрались? А моральный урон кто мне компенсирует?
— Гражданин Дроздиков или как вас там на самом деле. Мы ни в чём и не разбирались. Наше дело преступников ловить, а не в вашу политическую грязь лезть, понятно?
— То есть как? Сначала человека избили, потом упрятали в камеру на целый день, а теперь просто вот так — «забирайте и идите». Вы понимаете, что я вот так, запросто, это дело не оставлю? Вы привыкли чинить произвол над безропотными гражданами, но со мной так не выйдет! Вы понимаете, кто я?
— В том-то и дело, что не понимаем… — устало вздохнул майор, — если бы понимали, то и не взяли бы, а может, — он поднял палец вверх, — может! Может и… — тут он замешкался, как бы находя нужное окончание, — и не отпустили бы. Вот! — торжествующе закончил майор.
— А чего тут непонятного-то? — удивляюсь я.
— А то! С одной стороны — полное соответствие задержанного фотографии на паспорте на имя Дроздикова Антона Геннадьевича.
— Ну? И чего?
— Баранки гну! А с другой стороны — газеты и телевизор сообщают, что сам Дроздиков, который Антон Геннадьевич, бля, погиб. На грузино-российской границе. И не исключено, что весь этот сыр-бор там был именно с целью убить его. Вот. А теперь он собственной персоной сидит передо мной, грязный и рваный. Кому верить? — Майор обратился ко мне, как к союзнику в решении столь сложной проблемы. Он говорил таким грустным и ничего не понимающим тоном, что мне даже стало его жалко.