Надоевшая (СИ)

Понятия не имею, но в конце концов мы сели в машину. Как и в прошлый раз, я заняла место рядом с водителем и поразилась тому, насколько плохо он выглядит при свете затухающего дня. Почему-то вне стен квартиры он был еще более потерянным, чем там, и это внушало определенные опасения за то, сможет ли он когда-нибудь справиться с потерей.
Пока машина нагревалась, он снова закурил, ожег меня странным взглядом, а потом достал из кармана телефон и набрал какой-то номер.
— Алло, Макс? — на сей раз, он делал выжидательные паузы, и я взяла себе это на заметку. Теперь хоть буду знать, говорит человек по телефону или делает вид.
— Вит! Где тебя, суку, черти носят? — в телефоне оказались плохие (или слишком хорошие?) динамики, так что я могла слышать обе стороны диалога. — Мы третий день не можем найти ни тебя, ни Каштанку! Какого хуя происходит?!
— Я… Она у меня, в общем, везу к тебе. Приеду… расскажу. В чем дело, и почему все так. Или она сама расскажет.
И сбросил, очевидно, не горя желанием слушать ответ Спайка. А мне он тихо пояснил:
— С этого телефона я раньше никуда не звонил, да и ты тоже. Поэтому по нему тебя и не нашли.
Дальше мы ехали молча, и, как и в тот, первый раз я задремала, осознавая, что так и не знаю, где же находилась квартира этого человека. Мне снова снились какие-то воющие чудовища, мрачное ничто и безысходность, но теперь я понимала и то, что это сон, и то, что такие сны вызывает Виталька.
  
Глава 21. Лучший мой «подарочек» — это ты
 
На сей раз растолкал меня Спайк, собственной персоной, причем вместо радости, счастья и прочих глупостей свойственных нормальным людям, когда им возвращают кого-то, кого они долго искали, на меня обрушился поток обвинений. В глупости, в доверчивости, в том, что я видно все еще хочу утопиться, и прочая, и прочая, и прочая.
Я, проснувшись неожиданно сразу, словно и не спала, смотрела на него, пропуская мимо ушей добрую половину потока обвинений. Он выскочил ко мне в домашнем черном тонком свитере, пижамных штанах, тоже черных и в смешных синих тапках с рисунком из какого-то мультика, весь растрепанный, бледный, испуганный. Когда-то я бы многое отдала за то, чтобы он вот так вот выговаривал мне за безответственность и смотрел испуганными глазами, полными беспокойства. Только вот… После всего того, что я пережила в том числе и по его вине, во мне будто что-то оборвалось.
Я не чувствовала радости от того, что меня снова «вернули на место», и даже не испытывала желания отправить его домой, чтобы не простыл. Я просто дождалась, когда он, наконец, заткнется, и тихо отчеканила, даже не выходя из открытой им машины:
— Марина — крыса. Это она сливала информацию Денису, и это с ней я уехала. С человеком, которого ты ко мне приставил, Максим.
Парень побледнел, пораженно уставившись на меня, а затем на оказавшегося рядом с машиной, все еще серого от горя Витальку. Он (Спайк, не Виталя) открыл было рот, явно собираясь начать обвинять уже своего подчиненного в том, что он не рассказал об этой «маленькой» и «несущественной» детали, но я этого не позволила. Чужим, холодным и каким-то совершенно не своим голосом я приказала:
— Заткнись и найди лучше сначала эту мразь. Потом выяснять отношения будешь.
Пораженно уставившись на меня, он, тем не менее, кивнул и набрал чей-то номер. Спустя несколько мучительно долгих минут он отрывисто пробормотал в трубку указание, обращенное, очевидно, к Василию.
— Марину Гришкевич найти и привести к отцу в кабинет. Это она… она наша крыса.
Ему что-то ответили и лицо его вытянулось, сделавшись еще более шокированным, чем минуту назад. Сбросив звонок, он обратился уже к нам.
— Он знал. И отец тоже. Мама… была в курсе, кто помог подстроить ее аварию. Мне велено делать вид, что она все еще «своя», тебе — не показываться ей на глаза. Пошли в дом. Расскажешь, кто ты и куда дела мою наивную и робкую Владу, — он невесело усмехнулся, заставив меня пожелать начистить его физиономию. Действительно, куда это я ее дела…
 
Я кивнула, и, вылезла наконец из машины, шепнув Виталику, чтобы убирался домой, поддерживать мать перед похоронами. Не хватало еще, чтобы он в таком состоянии оправдывался перед моим дорогим «другом». Да, раньше я надеялась, что он сам все расскажет, но… Меня охватила злость и одновременно с нею понимание: любое давление извне сейчас доломает парня окончательно, а для того, чтобы вытащить его из петли я была слишком далеким от него человеком. Так что оставалось лишь отправить его домой и взять задание «Убеди Белоусова, что крыса у него под носом всего одна» на себя. Тем более, что по сути так оно и было. Тем более, что я была на него зла за идиотскую отповедь и за все, что он натворил за последнее время. Я злилась редко, очень редко, чаще пребывая в отчаянии или в состоянии горя и паники, но уж если злилась… Всю душу вытрясу.
Виталик устало кивнул, и одними губами прошептал: «Спасибо». А я прошла за Белоусовым в дом, отстраненно замечая, что он уже слегка посинел от холода. Отчего-то зло подумалось, что ему полезно. В знакомой обстановке я немного остыла, и, усевшись на любезно предложенное младшим хозяином дома кресло, все тем же не своим тоном язвительно полюбопытствовала:
— Где Марина? Я не хочу, чтобы она слышала то, о чем я буду говорить.
— С мамой. Лицемерно улыбается и изображает заботливую сиделку, — лицо парня, севшего прямо на пол, скрестив ноги, исказила ненависть, такая яркая, что я почти посочувствовала Марине. На тоне это, впрочем, никак не отразилось. Он был бесстрастен, по всей видимости, решив разнообразия ради делать выводы после моего рассказа. — Можешь говорить, в ближайшее время тебя никто не подслушает.
— Отлично. Тогда, во-первых, не смей меня называть «своей Владой», — он дернулся, как от удара. — Ты потерял это право тогда, в заброшенном классе. Стоило сказать об этом раньше, но мне не хватало силы воли. Сейчас… хватает. Я устала бояться, устала переживать всякий ужас, и устала от всего этого, что творится вокруг меня последнее время. И я знаю, из-за чего ты это сделал. Только вот… Если ты думаешь, что это тебя оправдывает, то ты клинический идиот. Наоборот. Ты счел меня настолько тупой и неспособной о себе позаботиться, что лишил права выбора. Это хуже, чем обычное пари. Потому что предательство означало бы, что ты мне теперь никто. А это… Это означает, что ты ни в грош меня не ставишь.
— Ты собиралась рассказывать, что произошло двадцать восьмого, а не гневно меня обличать, — язвительно заметил Спайк. Как и всегда, он не поверил ни единому моему слову, без труда читая меня между строк. Злость, обиду, желание прикрыть кого-то и бессильную ярость от осознания, что я вечная жертва и никому не в состоянии помочь. То бишь, мои истинные чувства.
Невольно подумалось, что если бы я ограничилась первой фразой, он бы поверил. Скорее всего, так оно и было. Запал как обычно иссяк, и я, нервно теребя так и не снятую куртку, начала рассказывать. Пока я вещала, парень, язвительно ожигая меня странным взглядом, снял ее с меня и положил на третье, незанятое кресло, стоявшее возле громадного светло-бежевого стеллажа с книгами. Забавно, но про обувь я не забыла: она осталась в широком коридоре, на специальной подставке возле красивого деревянного комода, украшенного завитушками. Затем уселся обратно, как ни в чем не бывало. Я почему-то не сомневалась, что слушает он крайне внимательно, и рассказала все, что могла. За одним исключением. Я ни слова не сказала о том, что Виталя хотел сделать. По моей версии, в его квартире мы оказались после звонка врача. Якобы, он туда приехал, не в силах показаться Спайку и желая побыть в относительном одиночестве. А меня взял с собой потому что у него не было выбора. Не бросать же у Дениса.