Надоевшая (СИ)

Видя это понимание и сочувствие в моих глазах, Виталя курил все больше и больше, пока я не отобрала у него пачку и не посоветовала смотреть на дорогу. На такой скорости его курение могло обернуться для нас внезапным столкновением с каким-нибудь деревом. Парень выругался, явно не понимая, какого черта я его еще и жалею, но больше не курил. И все вел машину, и вел. Даже по прилизительным моим подсчетам за такое время можно было проехать три-четыре населенных пункта, где бы мы не находились изначально.
В конце концов, я, по всей видимости, задремала, потому что очнулась от того, что самый адекватный из моих пугающе многочисленных похитителей тряс меня за плечо.
— Подъем, приехали, — тихо, но четко проговорил он, увидев, что я разлепила ресницы.
Я поднялась, зябко поежившись. После сна улица казалась пугающе холодной даже несмотря на то, что я была одета по погоде. Впрочем, спорить мне не хотелось. Слишком запомнилось, с какой болью он рассказывал про сестру. Так врать неспособен никто, и пусть убежденность в этом делает меня наивной дурой, но он не лгал. Про Аньку — это была правда. Да и смысла обманывать ему просто не было: я и так была в его руках, и не представляла никакой опасности. Измотанная физически и морально школьница против взрослого, и к тому же более чем спортивного парня? Да не смешите, у меня, как обычно, не было никаких шансов.
Виталя выпустил меня из машины, запер ее, и, взяв за руку, повел в многоэтажку, около которой была припаркована теперь привезшая нас тачка. Мелькнула мысль, что это самый удачный момент для воплей вроде «Помогите! Пожар! Наводнение! Землятресение!», однако, я предпочла молча идти рядом с ним. Было грустно и, вопреки инстинкту самосохранения, хотелось не бежать, а как-то поддержать парня. Если бы здесь был Максим… Он точно обозвал бы меня пустоголовой. И я не стала бы спорить.
Мы вошли в лифт, где парень нажал на кнопку седьмого этажа. В тесном, грязном обшарпанном помещении, стены которого были изрисованы нецензурщиной мы все так же молчали, а я не могла перестать смотреть на грустное лицо Витали. У него, что называется, на морде было написано отвращение к самому себе, и я была твердо уверена: стоит нам дойти до места назначения, и он снова примется курить. И курить, и курить, и курить. Сигарету за сигаретой. И молча смотреть на меня печальным взглядом, который я чувствовала на себе даже во сне.
На седьмом этаже он отпер массивную обитую темной кожей дверь в квартиру без приклеенного номерка, единственного на всю лестничную площадку. Махнул рукой мне: мол, проходи. Я зашла в помещение, и, пока он запирался, окинула взглядом очередное место своего заточения.
Это была самая обычная «двушка», обставленная в стиле «минимализм», то бишь, почти никакой мебели в ней не было, как не было и ковров. Обои были грязно-белые, разодранные во многих местах то ли детьми, то ли животными, повидавшими, видимо, еще брежневскую юность, а из мебели в прихожей был только черный икеевский шкаф, куда Виталя повесил обе наших куртки. Обувь он просто поставил возле шкафа, и, дождавшись, пока я последую его примеру, устало бросил:
— Квартира почти пуста, я снял ее недавно. Проходи в комнату.
Прямо передо мной находилась грязно-белая, изукрашенная каракулями простого карандаша, деревянная дверь, на которую он махнул рукой, когда это говорил. За ней оказалась небольшая комната вообще без обоев, в центре которой стоял видавший виды полинявший бежевый диван, украшенный золотистыми линиями вышивки. Пол комнаты был выстилан не менее полинявшим линолеумом, на котором были какие-то странные разводы. Складывалось впечатление, что парень намеренно снял самую плохую, и, соответственно, самую дешевую из возможных квартир. Скорее всего, так оно и было. И, скорее всего свою квартиру он продал во имя все той же цели лечения сестры. Иначе зачем ему снимать? Он ведь не мог предсказать, что Агатов меня похитит и в своей двойной работе он наткнется на меня там, где меня не должно быть. Странно все это…
 
Я села на диван, и он противно заскрипел. Где-то в глубине квартиры послышался звон, видимо, посуды или чего-то вроде того. Мне стало интересно, неужели он так и живет, с единственным диваном, без техники, и тратя деньги на одни только сигареты? И… смогла бы я жить так же ради кого-то другого? А Спайк? Когда я смотрела на эту квартиру, мне верилось ему все больше и больше. По доброй воле жить в такой дыре не стала бы даже моя мать, не говоря уже о более вменяемых людях, к которым я причисляла Витальку.
Звон прекратился, и в комнату вошел хозяин дома, внося в нее тарелку с супом из пакетика и пепельницу. Суп он поставил на пол передо мной, извинившись за отсутствие стола, а пепельницу — к себе на колени. Как я и ожидала, он принялся курить, вяло кивнув в ответ на мою благодарность за еду. Это тоже было непривычно: все прошлые разы, когда меня похищали, никто и не думал о том, что я живая и вообще-то хочу есть. После того, как суп исчез, показавшись мне пищей богов, а парень извел половину пачки «Тройки», он посоветовал мне ложиться спать на диван. Вялая попытка намекнуть, что диван один, а ему тоже не помешает поспать была встречена раздраженным рыком. Кажется, я раздражала его своим… пониманием? Или, может, мое поведение заставляло его мучаться совестью?
Не знаю. К несчастью, чужая душа — потемки, а навык чтения мыслей, что спас бы меня от многих ошибок, существовал лишь в фантастике. Так что мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Виталька принес мне плед и скрутил некое подобие подушки из своего свитера, так что засыпала я в относительном комфорте. В голове перед сном крутились странные мысли, и одна из них владела моим сознанием более прочих: какого черта я так уютно чувствую себя с человеком, честно признавшимся, что продаст меня тому, кто больше заплатит?..
***
Вокруг творилось что-то невообразимое. Я находилась словно бы на другой планете, где все было абсолютно серым, и даже люди и животные представляли собой лишь пятна и тени. Здесь было невообразимо жутко, и душу охватывала странная тоска по кому-то или чему-то. Она сжимала сердце своими ядовитыми щупальцами и заставляла желать, чтобы это ощущение прошло. Что угодно, только бы не чувствовать, как душу разъедает изнутри безысходность.
Погода и животные этого «нигде» как будто бы соглашались с моим мироощущением: ливень лил потоками, небо было затянуто свинцовыми, тяжелыми тучами, а земля была совершенно голой, и лишь только грязь хлюпала под босыми ногами. Не было выхода в эту пугающую реальность, не было и входа в нее.
Только я, юная и всеми брошенная. Только земля без единой травинки, и голые, мертвые деревья, да свинцовое небо, и тени живых существ, бегающие меж деревьев. Это место убивало самое существо, внутреннюю сущность, и только звенящая тишина давала непонятную надежду на свободу. Тишина, в которой не было места ни стрекоту насекомых, ни вою животных, ни шелестению травы и листвы, ни даже стуку капель о холодную, бесплодную землю.
Да и время здесь как будто остановилось. Эта реальность словно ждала чего-то. События, после которого все здесь либо заиграет всеми цветами радуги, либо умрет окончательно. События, которое вырвет это место из пограничного состояния между жизнью и смертью, из этой безграничной серости. И даже тишина свидетельствовала об ожидании.
Вдруг, ее разорвал жуткий, полный тоски вой, и я поняла: кто-то умер. И с этим «кем-то» начала разрушаться и сама реальность, пойдя трещинами, ведущими во тьму. Меня охватила безграничная паника, что это я умираю, я, а не кто-то, и эта реальность связана со мной. Но стоило мне упасть в дыру и я… проснулась.
Очнувшись все на том же диване я вздохнула с облегчением: сюрреалистичный кошмар был всего лишь дурным сном. Только вот… Рядом с диваном сидел, обняв свои ноги и монотонно раскачиваясь Виталька, и выл, точно как неизвестное животное из моего сна. Тоскливо, отчаянно, и абсолютно не реагируя на то, что я вскочила и попыталась привлечь его внимание. Рядом с ним валялся разбитый в хлам смартфон, на полу валялись осколки пепельницы, а кулаки у него были сбиты в кровь. Не нужно было быть гением, чтобы осознать: ему только что сообщили о смерти любимой сестры.