Надоевшая (СИ)

Он презрительно усмехнулся, и мне сделалось не по себе. А перед тем, как выйти из комнаты, добавил:
— В холодильник загляни, болезная. Тебе не помешает отожраться обратно. Ах, да: ключи не верну. Хочешь — меняй замки, конечно, но я же знаю, что у тебя на это денег нет.
И ушел, даже не позволив мне хоть что-то ему ответить. Я не очень понимала, что им вообще руководило, но пока что решила послушаться. Если уж Спайк говорит, что Денис опасен, значит, он правда опасен. А умирать мне больше не хотелось. И даже «новая крыса», которую Максим собирался мне «прислать» скорее радовала, чем нет. Сириуса мне, конечно, никто не заменит, но без единого близкого существа я медленно сходила с ума, как показала практика.
Я себя чувствовала всеобщей марионеткой и конченой идиоткой. Я ведь действительно повелась на очевидную манипуляцию. И Спайк на самом деле в жизни не причинил вреда ни одному животному. Более того: он выхаживал выкинутую кем-то собаку, попавшую под машину, и очень неприязненно высказывался о тех, кто с ней так поступил. Это, конечно, было давно, года полтора назад, но человек, поступивший подобным образом, не смог бы убить беззащитное животное. Да и вытаскивать меня из ванны он тоже не стал бы. Уж что-что, а это ему точно не было бы выгодно, будь он убийцей моего Сириуса. От мысли, что я едва не ушла из жизни, меня запоздало затрясло. Если бы не Спайк… Господи! Я ведь и так стольким ему обязана несмотря на то, как он со мной поступил. А теперь еще и жизнью. Это ужасно. И еще ужаснее то, что сейчас я была ему благодарна. Не просто не появись он, но появись он на какие-нибудь две минуты позже или не захоти он возиться с приведением меня в чувство, и я не сидела бы на постели, а действительно была бы трупом. И это уже никак нельзя было бы исправить или изменить.
Некромантов не существует, медицина не всесильна, а смерть — штука окончательная. Это осознание ударило по мне ознобом, и я закуталась помимо полотенца, в которое меня деловито завернул Спайк, еще и в одеяло, от которого и правда омерзительно воняло прокисшим потом. И как только человек, выросший с золотой ложкой во рту, вообще не побрезговал сюда зайти? Меня затрясло еще сильнее, и я на негнущихся ногах поднялась с постели. Затем достала из шкафа теплую серую зимнюю пижаму, подаренную мне когда-то все тем же Белоусовым, достала оттуда же простые белые хлопковые трусики и начала медленно все это на себя надевать. Получалось отвратительно, поскольку руки дрожали, а меня пошатывало от слабости, вызванной и недостатком кислорода, и голодом, и тем, что в ванной было нестерпимо душно. Сейчас я все это замечала и понимала отвращение Максима. Надо же было так опуститься! Можно подумать, моя смерть вернула бы мне крысу. Тем более такая мерзкая, в грязи и нищете.
Когда я наконец справилась с одеждой, волосы пришлось завернуть в то полотенце, в которое ранее была завернута я сама, так как холодная вода с них закапала все, что могла, а холод совсем не прибавлял мне здоровья. Затем я нашла тапочки, которые оказались под кроватью, и надела их. (Видимо, я решила, что умирать можно и дойдя до ванны босиком). А потом поняла, что самым разумным с моей стороны поступком будет снова последовать совету Спайка. И медленно, «по стеночке» побрела на кухню, «заглянуть в холодильник» и хоть как-то восполнить свое истощение, потому что в таком состоянии я ни на что не годилась. Ни на поступление, о котором мечтала, ни даже на то, чтобы прийти завтра в школу. А я была уверена, что прийти я туда обязана. Хотя бы ради того, чтобы никто не понял, какую непоправимую глупость я чуть было не совершила. Чудовищно эгоистичную, безумную, непоправимую глупость!
Шла до кухни я, наверное, минут пятнадцать, хотя квартира у нас была совсем небольшая. Каждые несколько шагов у меня начинала кружиться голова от слабости и голода, я замирала на минуту-другую, а затем снова шла. Конечно, Спайк мог бы хотя бы чаю мне сделать, не вынуждая идти на такие подвиги во имя банального насыщения, но… С чего бы он должен был? Я ведь сама выбрала смерть. И теперь также сама должна была выбрать жизнь. Именно этим я и занималась, едва ли не ползя в сторону кухни.
 
И я это сделала. С удивлением обнаружив, что в ней было абсолютно чисто, хотя тогда, когда я последний раз захотела в небольшую, всего-навсего пятиметровую, кухоньку, здесь была невыносимая грязища. Выходит, Спайк сначала меня вытащил, а потом ждал, не очнусь ли я сама, лежа на ковре?! А когда понял, что не очнусь, принялся бить по морде? Так, что ли? Интересный способ приводить людей в сознание. Впрочем, одно было очевидно: он меня там оставил только тогда, когда я задышала. Иначе я была бы мертва.
На столе в центре кухни я обнаружила свой походный термос с горячим сладким чаем и записку: Ну, раз до кухни сама доползла, значит, не совсем безнадежна. В отличие от поддельной, эта была не клочком клетчатой тетради, а плотным листом качественной бумаги, вырванным из личного блокнота, который Спайк периодически таскал с собой в кармане брюк. Ну да. Богатенькие мальчики из тетрадей листков не рвут. От записки повеяло злой иронией, так свойственной Белоусову, но я не стала об этом думать. Я просто налила чай из термоса в чашку, стоявшую рядом и тоже тщательно вымытую. (Неужели сам?!) Естественно, пролив часть на скатерть. Затем выпила его, и стало чуть лучше. Стоять я теперь могла более тридцати секунд подряд, и руки стали трястись меньше, чем раньше.
В кастрюле на плите оказался еще теплый бульон, часть которого я налила в чашку и выпила. Затем открыла холодильник, больше не изгвазданный непонятно в чем, и поставила ее туда. В холодильнике оказалась прорва еды, а на моей любимой шоколадке в боковом отделении, которой там тоже раньше не было, лежала еще одна записка. Ты часа четыре без сознания провалялась. Но дышала при этом и воду из легких выкашляла. Так что я вызвал клининг и они тут все в нормальный вид привели. Ненавижу готовить в свинарнике. После второй записки я наконец обратила внимание на то, что за окном уже темно. А значит, сейчас минимум десять вечера. Это притом, что моя попытка суицида была совершена где-то часа в три дня. То есть примерно в семь вечера он все это доделал и, будучи уверенным, что я очнулась, пооставлял везде записки. Потом отправился на всякий случай проверить, так ли это. Обнаружил бессознательную тушку и энное количество времени потратил на то, чтобы так или иначе привести ее обладательницу в сознание.
По крайней мере, мне все это представлялось именно так. Если бы он не спас мне жизнь, то я не приняла бы всего этого. Забитого холодильника, чистой кухни и прочей совершенно иррациональной, учитывая его ко мне презрение, заботы. А теперь гордо заявить, что раз мы друг другу никто, то какого хуя он все это сделал, я не могла. Это выглядело бы убого, жалко и просто омерзительно. Потому что, каким бы этот человек ни был, он спас мне жизнь и позаботился о том, чтобы его усилия не пропали напрасно. Очень странное ощущение — быть обязанной ему снова, когда нас уже ничего не связывает. Эдак я никогда от чувств к нему не избавлюсь. Только решишь, что человек — абсолютный подонок, а он возьмет и спасет тебе жизнь. И мир из черно-белого снова превращается в болезненно-цветной.
Один плюс в моем поступке все же был: я теперь не хотела умирать и была вполне вменяема. Мне по-прежнему было плохо, как и всякому брошенному человеку, но я по крайней мере знала, что влюбилась не в законченного подонка, и понимала, что за этой дружбой все-таки крылись какие-то эмоции. Иначе бы он не пришел. А значит, принять изменившиеся обстоятельства будет куда как проще. Главное — больше не пытаться доверять кому-то в этом городе. Это чревато самыми разными последствиями. И постараться отвадить от себя Дениса, не рассказывая о том, что я чуть не сделала, и никак не демонстрируя, что я знаю: крысу убил он. То есть, по сути, играть роль подавленной, нуждающейся в защите, агрессивной… самой себя. Потому что в тот момент, когда я решилась свести счеты с жизнью, я именно такой и была.