Надоевшая (СИ)
Не знаю, сколько раз еще на меня снова надевали пакет, прежде чем я поняла, что устала, и что проще все рассказать. Просто в какой-то момент я тихо начала говорить, мысленно удивляясь тому, что на мои крики никто не пришел. Я рассказала, что следила за Белоусовым, за что получила от него пощечину. Рассказала, что в общих чертах знаю, что он перепродает взятую черти где дешевую «легкую» наркоту в ночные клубы города. Рассказала, что видела его с людьми, которые работают на его отца и знаю, что он ворует у отца что-то противозаконное и продает им дешевле, чем продал бы отец. Рассказала, что считаю, что он идиот и довольно быстро попадется на этом, за что Мезенцев больно заломил мне руку, сообщив, что если все делать правильно — то даже вывиха не будет, но зато будет больно.
В общем, в конце концов, я выложила все, и парни ушли, решив между собой, что обиженной брошенной Каштанке все равно никто не поверит. А я так и осталась лежать на полу пыльного кабинета, понимая, что я не хочу и не могу никуда идти. Слезы снова потекли из глаз, хоть и казалось, что я выплакала все, и я, кажется, провалилась в небытие, уснув прямо там, в полу заброшенном кабинете.
***
— Эй, Каштан! Проснись, проснись! Ты здесь давно?! — я с трудом разлепила необычайно тяжелые веки, чуть приоткрыв глаза и обнаружив присевшего на корточки рядом со мной парня. Он был мне смутно знаком, кажется, учился на нашей параллели. Волосы каштановые, лезли ему на глаза. Лицо вроде бы доброе, располагающее. А сам он был чуть ниже меня, и обеспокоенно сверлил взглядом. Быстро нахлынувшие воспоминания о том, что я здесь вообще делаю, впрочем, вызвали во мне острое желание притвориться трупом и не обращать внимания на неуместное беспокойство абсолютно постороннего человека.
Парень не отставал, усиленно тряся меня за плечо и требуя, чтобы я очнулась. В конце концов он приподнял меня за плечи и хорошенько встряхнул, словно мешок с говном. Вместо благодарности, я потребовала:
— Оставь меня в покое и иди домой. Это все тебя вообще не касается.
— Ну, во-первых, не за что, — фыркнул парень, ни капли не смутившись «радушным» приемом с моей стороны. — А во-вторых, меня зовут Денис, Денис Агатов. Я в «Б» учусь, тоже в одиннадцатом. А теперь выкладывай, что здесь случилось. На дворе семь вечера уже, я староста класса, меня задержали, выдавая херову тучу всяких доков и длинный список обязанностей на этот учебный год. Так что тебе повезло, я здесь, кажется, последний за исключением учителей. Мимо проходил, когда бегал к тете Любе, увидел, что дверь в 312-й не заперта.
— Я же сказала, что это не твое дело, разве нет? — раздраженно заметила я, пытаясь устоять на ногах. Меня мутило, да и вынужденный сон на холодном полу явно не прибавил здоровья и хорошего настроения, а тут еще этот… Как его убедить вообще, что я сама справлюсь?!
— Ну ок, не говори, сам догадаюсь. Ты поссорилась с этими двумя бандитами, Мезенцевым и Белоусовым, и они решили тебя проучить. И не надо отрицать, ты — их девочка, никто другой тебя бы пальцем не тронул. Ты еле на ногах стоишь, и грязная вся. Пошли, я тебя хоть до дома провожу, иначе я не смогу спокойно спать. Ты сама не дойдешь.
Я пошатнулась, и чуть не упала, но Денис меня поймал. Это падение только подтвердило его слова, так что пришлось согласиться на непрошенную помощь.
— Ладно, хорошо. Но только один раз, — сказала я, игнорируя догадку парня. Затем до затуманенного болью и усталостью мозга медленно дошло, что он только что сказал. — Постой, что значит, «их девочка»?! О чем это ты?
Денис собрал мои разбросанные по кабинету учебники в портфель, помог мне стряхнуть большую часть пыли с себя, поправил одежду на мне, и только после этого соизволил ответить:
— А ты не знаешь? Белоусов давным давно пообещал, что если тебя кто-то хоть пальцем тронет, то ему родичи год в больничку передачки таскать будут. И я сильно сомневаюсь, что в этом отношении хоть что-то изменилось. Ну, а на себя он свои правила никогда не распространял, так что я все ждал, когда же он покажет свою поганую натуру и тебе тоже. Ладно, пойдем! Где живешь — покажешь мне?
Я рассеянно кивнула, отправляясь вон из кабинета вслед за своим нежданным спасителем. Мысли занимал всего один вопрос: «Зачем?!»
Глава 5. Денис
Второе сентября. И второй день жизни, в которой я никому не нужна. Печально, правда? Интересно, если я умру, это хоть кого-то обеспокоит, кроме Сириуса? И будет ли тетя Даша продолжать кормить его и ухаживать за ним в память обо мне? Нет и нет. Мальчишки, наверное, даже порадуются избавлению от ходячей проблемы. Нет, ну а что? Нет нужды запугивать, нет нужды следить за тем, чтобы я не проболталась…
Мой нервный смех напугал крыса, которому я меняла воду и животное дернулось, посмотрев на свою хозяйку как на умалишенную. Пожалуй, в этом был смысл. Животные чувствуют сумасшедших, а я сходила с ума от боли и одиночества, накатившего омерзительно-горькой волной. Плакать уже не хотелось, да и не стоило таким оригинальным способом «солить» крысиный корм или воду, но боль не ушла. Не знаю, пройдет ли она со временем. Я даже не знаю, что больнее — настоящий нож в спину или вот такой, метафорический.
На автопилоте я почистила клетку и заперла ее, оставив Сириусу воду и корм, и, мысленно отметив галочку возле пункта «Мы в ответе за тех, кого приручили: крыса не виновата, что ее хозяйке хуево», я так же автоматически отправилась одеваться. Первые попавшиеся на глаза вещи — и вот, я уже кое-как одета, даже сама не зная, во что и по погоде ли.
Как в далеком детстве закинутый в старый портфель полный набор учебников и тетрадей — и вот, кажется, можно идти. Ах, да! Нормальные люди ведь еще умываются, причесываются и чистят зубы… Ну, что же — пришлось покончить с этим прямо так, в одежде — не раздеваться же.
Собравшись, действуя вот так вот вразнобой, я побрела туда, где моя жизнь была сломана. В школу. Мой отсутствующий взгляд пугает людей, что идут рядом по своим делам, они отшатываются — но мне как-то плевать. Мир из яркого, цветного резко превратился в серый. Просто в серый, безо всяких оттенков. Только счастливые парочки, проходящие мимо, «били» по восприятию ярко-красным, заставляя меня думать, способна ли я еще плакать. Да, конечно, это самая избитая метафора, которую только можно придумать — но зато какая точная!
Память услужливо подсказала, что первым уроком у нас литература, и я побрела в кабинет, вяло отбиваясь от одноклассниц и просто знакомых, пытающихся выяснить, что случилось. Максима в кабинете не оказалось, и я почувствовала что-то, отдаленно напоминающее облегчение. Может, он и не придет? Было бы неплохо. Тогда я, наверное, сумею нормально просуществовать этот учебный день, по счастью, пятницу, и потом целых двое с половиной суток буду вольна рыдать в подушку столько, сколько потребуется. Или не рыдать? Или просто лежать, глядя в потолок абсолютно сухими глазами, и ждать слезы, которых уже нет?
Мое подобие радости длилось недолго: Белоусов ввалился в кабинет со звонком. Весь растрепанный, с дикими синяками под глазами, одетый в тот же костюм, что и вчера. Причем, в мятый костюм. От удивления, я даже перестала жалеть себя. Что-то здесь не так, что-то явно случилось. Нет, это, конечно, не отменяет его предательства, но за эти три года он сделал и много хорошего для меня, так что я не могла не заинтересоваться происходящим. И уж конечно, мысль, что на него так повлиял его поступок по отношению ко мне, была быстро отброшена. Кто я, право, такая, чтобы из-за меня переживать и мучиться совестью.
Раньше мы с Максимом чаще всего сидели за одной партой. Теперь же он прошел мимо, презрительно бросив:
— Каштанка! Вот там и сиди.
Вроде бы, ничего особенно оскорбительного он не сказал, но всякое желание ему помогать пропало, словно его и не было никогда, а мрачное настроение вновь уступило место любопытству. Урок тянулся невыносимо медленно, и когда зашел Мезенцев, опоздав еще больше друга, да и выглядящий еще хуже, я только демонстративно уставилась в учебник. Стас, проходя к Максиму мимо меня, зачем-то провел рукой по моему плечу, вызвав дрожь отвращения.