Корректировка 2 (СИ)
Один из наших рыбаков, как был в одежде, спрыгнул в воду, и с другой лодки нашей бригады, прибывшей раньше, ему протянули шест с привязанной сетью — гигантским зеленым шлейфом шириною не больше метра при многометровой длине. Рыбак воткнул шест в илистое дно и забрался обратно на борт.
Вторая лодка, стравливая сеть в воду, стала неторопливо удаляться на веслах, описывая широкую, триста двести, подкову. После этого с раскрытой стороны подковы стала шнырять взад-вперед третья лодка. Те, кто были в ней, колотили по бортам и по воде досками и чем попало, загоняя кефаль в помеченную поплавками ловушку.
Стас объяснил мне что, заслышав такой адский концерт, рыба пугается и, несется к сети.
Вторая лодка, меж тем, двигаясь по концентрической окружности, все плотнее замыкала кольцо и наконец, добралась до нашего баркаса. Сеть с запутавшейся в ней кефалью стали помаленьку подтягивать и выбирать.
Мокрую сеть укладывали в одно отделение лодки, вынутую рыбу — в другое, белое кольцо поплавков делалось все уже…
Выбеленные водой деревянные лодки контрастировали с черными лицами рыбаков. Ритмично двигались загорелые руки, вытягивая сеть и выбирая из нее улов. На дне баркаса скопилось уже порядочно рыбы.
Вся операция заняла часа полтора, и финал ее был сказочен.
Совсем сузился круг поплавков. Кефаль, почуяв гибель, делала гигантские прыжки, бросаясь от края к краю. Порой, особо крупным и энергичным рыбинам удавалось перепрыгнуть белую цепочку и оказаться на воле, их пенистые торпедные следы веером разбегались от лодки.
Кольцо плена становилось всё меньше, меньше. Все… Нет!
Тут-то и случилось самое фантастическое зрелище!
Вода буквально вскипела, как если бы в сети попал бешено вращающийся пароходный винт. Море вокруг лодок вспучилось, синим и красным сверкали среди белой пены рыбьи спины и плавники, брызги фонтанами взлетали вверх, мутные потоки воды заливали лодку, и… и — все!
Грузная, трепещущая, переполненная рыбой сеть оторвалась от поверхности моря — и пленницы лишившись родной стихии, разом потеряли силу. Они струились в лодку, живой несметной грудой покрывая то, что по наивности я уже считал уловом.
То дурочки были, в сети запутались, — смеясь, объяснили рыбаки.
Глава 7
На обратном пути — чего зря время терять — принялись готовить уху прямо в лодке.
Наши рыбаки почистили пару крупных рыбин.
Появились откуда-то примус, кастрюля, бутыль с пресной водой, лук, чеснок, разные приправы, мешочек крупы и баночка с солью, хлеб и прочая зелень-мелень и помидоры-мумидоры. А заодно — небольшой арбуз, который тут же был почикан и съеден.
Шипел примус, уха булькала в большой закопчённой кастрюле на баке нашего баркаса, придерживаемая одним из рыбаков. Солнце карабкалось к зениту. Лодки бригады ползли себе рядом, справа и слева и как только уха сварилась, пришвартовались к обоим бортам, и люди перебрались к нам.
Мы со Стасом обозначили свое участие, припасенной заранее, парой бутылок водки. Бригадир для виду построжился, мол, в море не пьют. Но потом махнул рукой. На море штиль, берег рядом, да и чего тут пить — две бутылки на столько-то рыл. Так, символически для аромата.
Уха удалась на славу. Пахучая, наваристая и нажористая! Никогда раньше такой не ел.
Уже потом, я узнал, что рыбачили мы, оказывается в заповеднике. То есть занимались откровенным браконьерством.
* * *Тут, вообще, интересное дело: главный зимовальный заповедник СССР существует лишь на бумаге. Но это я понял позже, а пока Стас уговорил отца выделить нам «козлик» с шофером Резо, чтоб этим же вечером вернуться обратно в Ленкорань. Я надеялся успеть на одиннадцатичасовой поезд в Баку.
В Ленкорани делать больше нечего, хоть Стас и упрашивал остаться на недельку (я нехило башлял), но история с Мирой не выходила из головы, плюс Ева, за всё мое прибывание в Ленкорани не выходила на связь.
На обратном пути решили заглянуть на экскурсию в музей этого самого всесоюзного заповедника.
Мимо ракушечных дюн, покрытых дикобразником, мимо рыбацких поселков, спрятанных в вечной зелени сосен, олеандров и лавров, дорога лежала в заповедник.
— Директора нету, — сказал начальник охраны заповедника Саид Абдурахманов. — В командировке директор.
Мы выставили две бутылки коньяка и взгляд янычара смягчился.
— Сейчас позову Сейфуллаха.
Научный сотрудник заповедника Сейфуллах Махаметдинов, с воодушевлением глянул на коньяк и повел нас показывать свое хозяйство.
Признаться, я был несколько удивлен. Даже сказал бы — я худею дорогие товарищи. В научном музее крупнейшего заповедника стояли скелетики нескольких птиц — эндемиков, лежал грустный каспийский тюлень, траченный мышами, да висела над дверью плешивая, жалкая морда подсвинка. Ещё стояло на шкафу встревоженное чучело совки — якобы, помогает от мышей (видимо, не очень), в углу скрипучий старый диван и окопная печка.
На этом осмотр закончился. Больше смотреть было нечего, ну, разве лишь гнездо деревенской ласточки, свитое над окном в коридоре, на давно пережженных электрических пробках.
Мы сели на колченогих табуретках за древний стол и открыли коньяк.
Саид выставил копченую утку и вездесущие помидоры.
* * *— Нету таксидермиста, — сказал научный сотрудник Махаметдинов, после первого возлияния. — Специалист по чучелам к нам не едет: нету, понимаешь, условий.
— А кинофотоматериал? — поинтересовался Стас.
— Это пожалуйста!
Кино-фото нам дали. Показали несколько снимков заката в заповеднике. Такого заката, что нигде не увидишь. А затем пояснили, что этим материал и исчерпан. Личный фотоаппарат сломался, а казенного нет. На балансе, правда, числится какая-то техника, но сами понимаете её состояние.
— Почему рыбхоз внутри заповедника? — задал нам риторический вопрос Сейфуллах, после окончания первой бутылки. — почему нутриевый комбинат внутри заповедника? — потом, стоя с рукой, направленной в потолок, как Циолковский, он цитировал нам «Закон о заповедниках СССР»:
— «Территория навечно изымается из хозяйственного пользования», — и показал вдруг за окно — Слушайте! Слышите? Бьют дуплетами! Сукины дети, шайтаны! Там, в камышах, на лодках с моторами сидят вольнонаемники Центросоюза. Их направляет туда комбинат — ловить нутрий на шкурки, и против комбината нет никакого закона. «Навечно изымается» — где же? — обличал научный сотрудник. — Каждое утро в море, под берегом, десятки колхозных баркасов и шаланд! А в шестьдесят восьмом их было столько, что все лебеди и фламинго, вытесненные лодками с большого залива, погибли! Вы представляете? И весь этот организованный бардак — грабеж моря, невиданный по размаху, он за давностью лет, стал уже практически законным.
Мы со Стасом виновато переглянулись — выходит мы стали соучастниками грабежа. На душе было неприятно. Коньяк допивать не стали, откланялись, сославшись на спешку.
* * *— Пойдем в чайхану, — предложил Стас, — посидим до отъезда.
Я согласился, и мы двинулись на вокзал. Вокзальная чайхана закрывалась последней в городе, потому что на вокзале вечером всегда было многолюдно. Весь праздношатающийся по городу люд подтягивался туда, чтобы проводить поезд до Баку и уже после этого со спокойной душой и выполненным долгом отправиться спать.
Чайхана была переполнена, мы с трудом отыскали два свободных места. Сразу же подлетел подавальщик с маленьким чайником и двумя стаканчиками. Треснувший чайник был бережливо стянут проволокой.
Стас наполнил стаканы чаем. Отпил и украдкой протянул мне чекушку коньяка, огляделся.
— Интересно, — сказал он, — у этих людей забот-хлопот нету что ли, чего они здесь торчат в такое позднее время?
— Ну, ты же тоже торчишь здесь, — заметил я, от души хлебнув коньяк, — а чем они хуже тебя…
— Я только неделю с армейки откинулся, — резонно возразил Стас, — я — другое дело, не будь тебя уже бы дрых давно дома.