Время неба (СИ)

— Я не могу без него! Как же мне быть?.. — выкрикиваю в ответ, и вдруг осознаю, как глупо, по-идиотски, прозвучала эта фраза.
Мне тоже становится мерзко — до тошноты, к горлу подкатывает ком, и одуряющая слабость выступает на лбу каплями пота. Всего несколько часов назад я трахалась с девятнадцатилетним мальчишкой, а теперь сижу в его футболке и смею обижаться на неуважительное отношение его матери. Сюр.
— Ты нам не подходишь, — качает головой она. — Он у меня лучше всех. В следующем месяце подаст документы в университет, продолжит образование по специальности и устроится на нормальную работу — я ему неплохое местечко в министерстве подыскала. И девочку со временем найдем. Его возраста. И… его веры.
В висках разгорается боль, а в душе — злость. Я слишком хорошо знаю, каково это — быть родительским проектом с невозможностью сделать ни шага в сторону. И стремление Тимура к свободе теперь понимаю всей душой.
— Какой еще веры? — взываю к здравому смыслу его уже изрядно пьяной родительницы. — Он атеист. Он у тебя гений. Не губи его начинания…
— Моя семья не приняла его отца. Знаешь, как сложно мне пришлось в жизни? Если бы жила правильно, соблюдала приличия и слушала родителей, все могло быть по-другому. Тимур не повторит моих ошибок! — отрезает она. — Отпусти его. Сколько еще он тебе должен?
— Чего? — Замираю, как громом пораженная. — Откуда ты…
— Друзья рассказали, что он встрял куда-то, а ты откупилась. И теперь заставляешь его отрабатывать…
— Да что за бред? — выдыхаю я, но мать Тимура словно не слышит.
— Я прямо сейчас отдам. Сколько? Сто? Двести? Я дам тебе пятьсот.
Ее холеная рука лезет в сумку, и на стол опускается пачка оранжевых, перетянутых резинкой банкнот.
Внезапно до меня доходит — она здесь, и идет на крайние меры только потому, что накануне Тимур не поддался ее шантажу.
Стараюсь выдержать черный пронзительный взгляд и сбавляю тон:
— Эльвира. Забери деньги, слышишь? Он сам все решит! Перестань думать за него, иначе испортишь ему жизнь.
— Жизнь ему портишь ты, — она усмехается и барабанит ногтями по столешнице. — Я тебя никогда не приму. А его — прокляну. Выбирай. Твой нездоровый эгоизм стоит его счастья?
Боль пульсирует в висках. Лицо немеет. Глаза жжет.
Она давит и давит — на совесть, на жалость, на разницу в возрасте. На мои страхи и слабости, и я не могу сладить с ней. Никогда не смогла бы…
— А если Тимур узнает об этом, что будешь делать? — тихо задаю свой главный вопрос.
— Не твоя забота! Когда-нибудь он поумнеет, придет в себя и скажет мне спасибо. Тебе нет места в его жизни. Я его тебе не отдам!.. — она судорожно наполняет стакан, выпивает, стирает пальцами черные слезы и, уставившись на меня, в отчаянии шепчет: — Если правда любишь, шлюха бесстыжая, сделай так, чтобы он никогда тебя не простил! Чтобы не мог без злости о тебе думать. Чтобы ненавидел всей душой! Я… еще заплачу, Майя, только… не забирай у него юность!
Все сказанные ею слова настигают меня только сейчас, и режут мучительнее тупого ножа. Она искренне переживает за его будущее, в котором я лишняя…
И сомнения, точившие душу на протяжении двух месяцев, превращаются в уверенность.
Что представлял из себя наш роман? Его настойчивость и мое отчаяние.
Его желание и мое одиночество. Его любовь и мои фобии.
Я не сделала для Тимура ничего хорошего, только беру и беру.
Он с легкостью найдет себе девушку — стоит щелкнуть пальцами, и прибежит любая: юная, красивая, добрая, бескорыстная, а что я? Потрепанное жизнью ничтожество, которое будет тянуть его на дно, ежесекундно ожидая предательства и разрыва.
У меня нет ни единого аргумента против. Я даже помышлять о них не могу.
Сколько раз в жизни мне приходилось отказываться от желаемого ради блага других? Потому, что так надо. Потому, что так будет лучше. Потому, что здравый смысл превыше всего…
Даже если я люблю его до остановки сердца, в моем возрасте уже нельзя идти на поводу у чувств.
— Я поняла тебя. Дай мне пару минут… — киваю и медленно встаю с дивана. Ничего перед собой не видя, по стеночке иду в комнату, вырываю из потрепанной тетрадки двойной листок и, давясь слезами, размашисто пишу поперек клеток: «Тимур, я устала. Такие отношения мне не подходят. Ты заходишь слишком далеко, я не могу сказать тебе да. Прости. Давай не будем отнимать друг у друга время».
 
Растерянно оглядываю притихшую мебель и предметы. Вещей Тимура тут почти нет — джинсы и толстовка, аккуратно сложенные на стуле, ноутбук и стопка конспектов, ручка и потертый рюкзак с белой «анархией» — вот и все.
Стаскиваю с себя теплую футболку, хранящую запах лета, и засовываю в его темное нутро. Туда же определяю записку и остальные вещи. Переодеваюсь в свои спортивные штаны и худи, выхожу в прихожую, протягиваю матери Тимура рюкзак и прошу без голоса:
— Держи. Скажи ему, что я сама принесла. Этого разговора не было.
— Как быстро мы поняли друг друга! — она перенимает его из моих рук, удовлетворенно усмехается, выходит за дверь и, цокая каблуками, скрывается в подъехавшем лифте.
Закрываюсь на два оборота замка, бреду на кухню, падаю на диван. Голова гудит — Эльвира не забрала чертовы деньги… Я не притрагиваюсь к ним, хотя они могли бы многое решить.
Щедро, до краев, наливаю себе водки, подношу стакан к губам, но резкий запах вызывает сильнейший приступ тошноты, и я отшвыриваю его. Пойло лужицей растекается по скатерти.
Прикрыв лицо ладонями, реву навзрыд.
Я бессильная мразь — предала Тимура — самого главного человека в своей жизни. Но каких поступков от себя ожидать, если эти отношения изначально были неправильными?.. И все, все вокруг считают именно так.
Комплект его ключей поблескивает на полочке в прихожей — он не взял его с собой, и слава богу.
Жаль, я не смогу разделить с ним праздник по поводу окончания ненавистного колледжа, как обещала. Не смогу принять его предложение быть вместе навсегда. Не смогу идти с ним по жизни рука об руку, видеть красоту в моменте, радоваться мелочам.
Он обязательно потребует объяснений, но никогда не узнает истинных причин. Я все прекращу — нельзя было заходить так далеко.
Нужно только прореветься, отдышаться, привести в порядок мысли. И вспомнить, каково это — просыпаться без него и заставлять себя жить.
Решение приходит молниеносно — электричка до дачного поселка через час. Поспешно собираю вещи, впопыхах натягиваю кеды. Отключаю телефон, спасаюсь бегством, но не чувствую под подошвами опоры.
Тревоги, завязавшиеся в тугой узел в районе желудка, вдруг взрываются леденящим кровь ужасом.
Таких, как он, больше нет.
Я никогда не смогу найти ему замену.
***
  
28
 
28
Пригородная электричка почти пуста, за пыльным окном мелькают знакомые пейзажи — тенистые березовые рощи, зеленые бескрайние поля, поселки и покинутые деревни. Раскалывается голова, стук колес отдается болью в желудке.
Я не плачу, хотя от горечи сводит скулы. Бодрюсь, стараюсь не думать о плохом… Однако скверное ощущение, что меня облили холодной вязкой грязью, накатывает волнами. Грязь стекает за шиворот, вызывая дрожь, омерзение и судорожное желание отмыться.
Слова Эльвиры настигают даже здесь — в десятках километров от города, изводят и жалят.
«На забирай у него юность…»
— Не заберу. — Горько усмехаюсь, хотя в пору в голос завыть. — И не собиралась.
Я всегда подспудно знала, что наши отношения ни к чему не приведут, но в один из моментов дала слабину, уступила напору, дару убеждения, незаурядной внешности Тимура и разучилась видеть в нем мальчика, а будущее замаячило так заманчиво.
Оглядываясь назад, я уже не понимаю, как не побоялась сблизиться с ним. Как рискнула вновь начать мечтать, как поверила, что вместе мы все преодолеем…
В реальности такого быть не могло — после разговора с Эльвирой истина открылась во всей очевидности.