Квинканкс. Том 2

Вопрос представлялся особенно актуальным в отношении данного романа, поскольку в нем имеется так называемое «скрытое повествование». Поэтому я принялся настойчиво расспрашивать своих друзей и коллег с целью выяснить, многое ли они заметили. (Сам я при этом старался не проговориться, ибо не для того я потратил столько времени и сил на сокрытие разных вещей, чтобы самому раскрыть все свои секреты.) Меня чрезвычайно интересовало, заметили ли они альтернативные объяснения нескольких загадок, которые Джон разгадывает к своему удовлетворению. Сделали ли они какие-нибудь выводы из математически выверенной структуры романа. И самое главное, к каким умозаключениям пришли относительно тайны, окружающей отца главного героя.
Я столкнулся с реакцией, условно говоря, трех видов. Некоторые прочитали роман так, как если бы он был написан примерно в 1850 году, и не увидели причин искать в нем какие-либо неоднозначные моменты. Другие в большей или меньшей степени заподозрили что-то и заметили ряд элементов, нехарактерных для произведения, созданного почти полтора века назад. Но у многих по ходу чтения возникли серьезные подозрения, и один мой знакомый сказал — к великому моему удовольствию, — что последняя фраза романа заставила его вернуться к первой главе и перечитать книгу еще раз.
Однако один мой коллега по университету, где я тогда преподавал, прочитал роман чрезвычайно внимательно и относительно одного элемента содержащейся в нем тайны пришел к гипотезе, которая заинтересовала и премного взволновала меня. И все же удивляться этому едва ли приходилось, ибо я намеренно нарушил «подразумеваемый договор» между писателем и читателем, на котором строится роман девятнадцатого века и с которым «Квинканкс» — по крайней мере внешне — не вступает в противоречие.
 
ВИКТОРИАНСКИЙ РОМАН НАОБОРОТ
Означенный договор предполагает, что все повороты сюжетной линии и мотивация героев в конечном счете исчерпывающим образом объясняются рассказчиком или автором, заслуживающим полного доверия, как бы он ни запутывал и ни дразнил читателя по ходу повествования. Современная серьезная литература, конечно же, не считает обязательным раскрывать все мотивы и даже правду о том, «что случилось на самом деле». В викторианском же романе полная определенность в отношении упомянутых вопросов уравновешивается умолчанием о ряде предметов — разумеется, здесь в первую очередь речь идет о сексе, но также о ряде «неприятных» тем, как то: психические болезни, антисанитария и чудовищные условия жизни бедноты. Подобные предметы заведомо обходятся стороной с целью создания утешительной иллюзии, будто их не существует.
Я хотел коренным образом изменить такое положение вещей, написав книгу, по всем внешним признакам похожую на викторианский роман, но где запретные темы, лишь отодвинутые на задний план повествования, незримо присутствуют, грозя внести разрушительный диссонанс в благостную идиллическую картину жизни, которую викторианская идеология (как и любая другая) пытается представить.
Полагая, что в процессе работы над книгой можно прийти к пониманию многих вещей, я надеялся найти ответы на вопросы, касающиеся не только викторианского романа, но и современной эпохи, в которой различные табу и не подлежащие обсуждению темы неизбежно продолжают существовать, но, естественно, поддаются выявлению труднее, чем в прошлом. В наше время, когда многие условности и предрассудки уничтожены, семейные ценности остаются (по крайней мере, в теории) такими же неприкосновенными, как в прошлом веке. Подтверждением этому служит тот факт, что о таком чудовищном преступлении, как сексуальное насилие родителя над ребенком, наше общество начало говорить совсем недавно.
Таким образом, я пренебрег канонами викторианского романа в том смысле, что многие вопросы на уровне сюжета и мотивации остались неясными — не столько из-за недостаточности, сколько от избыточности толкований, призванной навести читателя на мысль, что, помимо лежащих на поверхности совершенно правдоподобных объяснений, существуют другие, равно правдоподобные, но не столь очевидные.
 
Главной тайной романа являются события, произошедшие в ночь венчания Мэри и Питера, то есть в ночь убийства Джона Хаффама. В связи с этим возникает много вопросов относительно отца главного героя, которыми последний постоянно задается, хотя впрямую не делится своими соображениями с читателем. Гипотеза же моего университетского коллеги, читателя чрезвычайно вдумчивого и недоверчивого, заключалась в ужасном предположении. Оно наносило сокрушительный удар по ценностям викторианской семьи и извращало каноны романа девятнадцатого века гораздо сильнее, чем я замышлял на самом деле. После продолжительных споров мне пришлось признать, что данная гипотеза действительно представлена в романе в качестве одной из возможных, хотя я сам о ней даже не догадывался. Это было одно из самых интересных и неожиданных суждений о романе, ибо я предполагал столкнуться с недопониманием моего замысла, но уж никак не с пониманием, превосходящим мое собственное.
Что касается вопроса, чья интерпретация — моя или моего коллеги — «правильнее», то могу лишь сказать, что любой роман (как и вообще любое произведение литературы) представляется мне структурой, выстроенной из возможных смыслов, которые читатель вправе интерпретировать любым угодным ему образом. А следовательно, иной читатель видит и понимает больше меня.
 
ВОЛШЕБНАЯ СИЛА ПОВЕСТВОВАНИЯ
Среди всего прочего, я поставил своей целью создать роман, который читался бы с неослабевающим интересом. Меня глубоко занимала механика увлекательного повествования и возможность на практике понять, как она работает, каким образом у читателя вызывается и поддерживается желание узнать, «что же будет дальше».
Отчасти прелесть данного романа заключается в том, что я использовал очень завлекательный сюжетный ход: ребенок, окруженный скрытыми врагами, рассказывает свою историю, обращая ретроспективный взгляд на прошлое из неизвестной точки будущего. И, хотя я не сознавал этого до выхода «Квинканкса» в свет, роман имеет простую, но впечатляющую структуру мифа об изгнании из Рая, нисхождении в Ад и конечном обретении некоего подобия утраченного, которое, однако, теперь оказывается «падшим» Раем.
Если говорить о механике повествования, то мне кажется, я достаточно хорошо понял, каким образом возбуждается и поддерживается интерес читателя. Например, я пришел к мысли о необходимости проводить различие между сюжетом и интригой. Сюжет — это просто последовательность событий, происходящих в «настоящее время», описываемое в романе. Если у вас есть сюжет, способный завладеть вниманием читателя, вы можете рискнуть. Вы можете включить в повествование материал, который в обычном случае у многих не вызвал бы никакого интереса. И можете заставить читателя с нетерпением ждать разгадки некоей тайны. Но хотя вы сумеете в значительной степени заинтересовать читателя, полагаю, в конце концов он все-таки заскучает. Проблема заключается в том, что приключенческий роман или кинобоевик представляют собой всего лишь повествование с линейным развитием сюжета.
В большинстве романов присутствует также интрига. Удельный вес последней варьируется: одни романы носят главным образом повествовательный характер и имеют слабо выраженную интригу, а другие наоборот. Под интригой я подразумеваю такое развитие сюжета, в процессе которого персонажи обычно делают неожиданные открытия, а читатель по ходу повествования неизменно узнает все новые и новые факты. Интрига замкнута на самой себе: она заставляет читателя целиком погружаться в текст, держа в памяти все обстоятельства, описанные ранее, и напряженно размышляя над прочитанным. Таким образом, мы читаем не просто из желания узнать, что случится дальше, а скорее из желания выяснить, что произошло раньше, понять истинный смысл уже описанных событий.
 
ПИСАТЕЛЬСТВО КАК СПОСОБ УЗНАВАНИЯ НОВОГО
Мысль, что я пишу с целью найти ответы на разные вопросы, вероятно, требует пояснения, ибо традиционно писатель считается человеком, который заведомо располагает неким знанием и хочет поделиться им с другими. Я же (как и многие писатели, подозреваю) вижу в романе своего рода инструмент, позволяющий делать интересные открытия, и одним из моих сильнейших стимулов к творчеству является любопытство.