Ностальгия по настоящему. Хронометраж эпохи

А через полгода я стоял на сан-францисской улице имени Аргуэльо. Крутая мостовая вела на холм, ввысь, в вековые кедры, в облака, в романтические времена очаровательной Кончиты. Именно здесь, у врат бывшего Команданте, был объявлен ноябрьский сбор антивоенной демонстрации. Сан-Франциско – американский Ванкувер.
Но это уже другая поездка, о ней будет другая речь – и о великой стране, о выступлениях по городам, их будет около тридцати, почти ежедневно, и о новых шедеврах Одена, о пустыне Невады и о Хеллоуине, ряженом празднике прощания с летом, когда вдруг какой-то садист вложил детям в традиционно даримые яблоки бритвенные лезвия…
А последний вечер будет в Нью-Йорке. Его вместе с Алленом Гинсбергом мы проведем в пользу пакистанских беженцев. Рядом с мальчишески легким Бобом Диланом, молчаливым серафимом в джинсовой курточке, я сразу не узнал Аллена. Он остриг в Индии свои легендарные библейские патлы и бородищу.
«Как я остригся? Мы пили с буддийским ламой-расстригой. “Что ты прячешь в лице под волосней, чужеземец?” – спросил лама. “Да ничего не прячу!” Выпили. “Что ты прячешь, чужеземец?“ – „Да ничего!“ Выпили. “Что ты прячешь?..” Я убежал и остригся».
У моих знакомых есть черный щенок – пудель. Сердобольные хозяева, чтобы ему не застило глаза, обстригли шерсть на морде. Смущенный щенок спрятался за балконные занавески, глядел сквозь бахрому, принимая ее за свои исчезнувшие космы, и не выходил, пока они снова не отросли.
Бедный Аллен, как он стыдливо прятал, наверное, свое непристойно зябнущее нагое лицо! Сейчас у него уже коротко-моложавая бородка.
На нашем вечере он пел свои стихи, закрыв очи, аккомпанируя на пронзительно-странном инструменте типа мини-трехрядка. Гулкий готический собор Сент-Джордж, переполненный молодежью, в оцепенении резонировал монотонные ритмы. Аллен пел «Джессорскую дорогу». Я перевел ее.
Джессорская дорога
 
 
        Горе прет по Джессорской дороге,
 
         испражненьями отороченной.
 
        Миллионы младенцев в корчах,
 
        миллионы без хлебной корочки,
 
        миллионы братьев без крова,
 
        миллионы сестер наших кровных,
 
 
 
        миллионы отцов худущих, миллионы матерей в удушьях, миллионы бабушек, дедушек, миллионы скелетов-девушек,
 
 
 
        миллионам не встать с циновок, миллионы стонов сыновьих, груди – выжатые лимоны, миллионы их, миллионы…
 
 
 
        Души 1971-го
 
 
 
        через ад солнцепека белого,
 
 
 
        тени мертвых трясут костями
 
 
 
        из Восточного Пакистана.
 
 
 
        Осень прет по Джессорской дороге.
 
 
 
        Скелет буйвола тащит дроги.
 
 
 
        Скелет – девочка. Скелет – мальчик.
 
        И скелет колеса маячит.
 
 
 
        Мать на корточках молит милостыни:
 
 
 
        «Потеряла карточки, мистер!
 
 
 
        Обронила. Стирала в луже.
 
 
 
        Значит – смерть. Нет работы мужу».
 
 
 
        В меня смотрят и душу сводят
 
 
 
        дети с выпученными животиками.
 
 
 
        И Вселенская Матерь Майя
 
 
 
        воет, мертвых детей вздымая.
 
 
 
        Почему я постыдно-сытый?
 
 
 
        Где ваш черный, пшеничный, ситный?
 
 
 
        Будьте прокляты, режиссеры
 
 
 
        злого шествия из Джессора!..
 
 
 
        По Джессорской жестокой дороге
 
 
 
        горе тащится в безнадеге.
 
 
 
        Миллионы теней из воска.
 
 
 
        И сквозь кости, как сквозь авоськи,
 
 
 
        души скорбно открыты взору
 
 
 
        в страшном шествии из Джессора.
 
 
 
        А в красивом моем Нью-Йорке,
 
 
 
        как сочельниковская елка,
 
 
 
        миллионы колбас в витринах,
 
 
 
        перламутровые осетрины,
 
 
 
        миллионы котлет на вилках,
 
 
 
        апельсины, коньяк в бутылках,
 
 
 
        поволока ухи стерляжьей,
 
 
 
        отражающаяся в трельяжах,
 
 
 
        стейк по-гамбургски, семга, устрицы…
 
 
 
        А на страшной Джессорской улице —
 
 
 
        миллионы младенцев в корчах,
 
 
 
        миллионы без хлебной корочки,
 
 
 
        миллионы, свой кров утратив,
 
 
 
        миллионы сестер и братьев.
 
 
Боже мой, неужели это написано не сегодня и не о нашей стране?
   
Сюр
 
Mолодая Москва становится в очередь на Дали. Цена билета – почти как за кило персиков. Под палящим солнцем гигантский хвост тянется за колдовскими фруктами сюрреализма. Что влечет их на выставку классика?
В залах не ожидается злободневных политических диспутов. Скандалов не предвидится – ну, гений, ну, основоположник – вряд ли какой-нибудь неофит сейчас оспорит это. Нет на выставке и его прославленных шедевров – ни «Пожара жираф», ни «Великого мастурбатора», ни изображений Ленина, Гитлера, Хрущева, ни «Христа св. Иоанна» – за показ их пришлось бы платить миллионную страховку. Демонстрируются лишь литографии, репродукции и статуэтки – так сказать, тиражированные подсобки Дали. Устроители не рассчитывали на массовость, выставка камерная, для буквоедов, дилеров, для покупателей. Так почему же такой лом? Почему перекупщики ломят за билеты? Почему ОМОН в дверях стоит?
Может, причина – особая «духовность» нашей публики? Но, увы, такой же хвост стоит и в Центре Помпиду, и в Нью-Йорке этим летом – на выставки, и в Таун-Холл на вечера битников, американских «шестидесятников» и даже «пятидесятников», детей сюрреализма.
И такая же очередь постоянно в Музее Дали на его родине – толпы молодых паломников со всего мира, 100 тысяч человек в год. Но там хоть шедевры, шоу. Но почему у нас?
На стенах теснится графика, повешенная впритык, в два, а то и в четыре ряда. Коммерция диктует композицию. Такая же теснота и в зале. Над головами невидимым бельэтажем парят духи благородного возмущения, усопших табу, политических истин.