Жестокое желание (ЛП)
МИЛА
Утром я не чувствую, что хорошо выспалась, но это неважно. Ответственность за одиннадцатилетнего ребенка, особенно за того, кто не может выразить свои потребности словесно, означает, что зарыться с головой под одеяло и спать дальше — не вариант. Я надеюсь, что через год или два Ники оправится настолько, что сможет сам себе накладывать хлопья по утрам, а я смогу немного поспать. Но пока он либо прячется в своей спальне, либо находит место, где можно посидеть, и остается там, пока я не встану, независимо от того, насколько он голоден.
Ему станет лучше, только если он сможет продолжать ходить на терапию. А это значит, что мне нужно решить, что делать теперь, когда Альфио ушел навсегда.
Я не могу отрицать облегчения, которое испытываю от того, что мне больше не придется видеть этого человека. Мне не придется прикасаться к нему, притворяться, что мне приятно, или принимать его ухаживания, как бы сильно он этого ни хотел. Но это облегчение омрачается осознанием того, что я не готова к потере того, что получала взамен.
Тяжелый стук в дверь, которого я так боялась, раздается в тот момент, когда я насыпаю Ники хлопья. Я быстро разбрызгиваю молоко по рисовым фигуркам и несу миску к нему.
— Сиди и ешь, я сейчас вернусь, — говорю я ему, сохраняя спокойствие в голосе, пока иду к входной двери.
Как я и ожидала, хозяин дома стоит за порогом. Его лицо худое и сморщенное, плечи напряжены, как будто он уже готовится накричать на меня. Я выскальзываю в коридор и закрываю за собой дверь, чтобы оградить Ники от разговора.
— Послушайте, я знаю, что опоздала, — торопливо говорю я, прежде чем он успевает заговорить. — У меня есть половина наличными. Остальное должно быть у меня после сегодняшнего дня. Мне очень жаль. Просто дайте мне еще немного времени…
Он сужает глаза.
— Я дал тебе достаточно. Я сказал тебе после последнего раза, что три дня — это все, что ты получишь. После этого…
— Вы знаете, что случилось. — Я умоляюще смотрю на него, пытаясь подавить свой гнев и не дать ему проскользнуть в моем выражении лица. — Теперь мы с Ники вдвоем. Я пытаюсь поддержать нас обоих. Пожалуйста…
— Я не занимаюсь благотворительностью. — Его губы сжались. — У тебя есть наличные?
— Да. — Задыхаясь, я потянулась в карман джинсов и достала пачку купюр. Часть из них — триста пятьдесят, которые я взяла в особняке Альфио, а остальное — куча пятерок, десяток и долларовых купюр, которые я получила на работе и которые составляют остальные сто пятьдесят. — Половина. Над остальным я работаю. Обещаю.
Он приподнимает одну темную бровь, перебирая деньги, когда я сую их ему в руку. Его рот дергается, когда он видит долларовые купюры, и он поднимает на меня взгляд, в его водянистых карих глазах появляется блеск, от которого мне становится не по себе.
— Может быть, мы могли бы договориться о чем-то другом. Каким-нибудь другим способом выплатить твою половину.
О боже, нет. У меня мурашки по коже от этой мысли. Плохо было быть игрушкой Альфио, но он хотя бы был красив и иногда заботился о моем удовольствии. Дело даже не в том, что мужчина передо мной физически непривлекателен, а в том, как он смотрит на меня, как будто уже раздевает меня глазами и представляет себе мое унижение, отчего у меня возникает ощущение, будто под моей плотью ползают личинки. Я делаю шаг назад, сама того не желая, смутно чувствуя, что меня может стошнить.
— Просто дайте мне еще один день. Пожалуйста. — Больше всего на свете я ненавижу умоляющие, просительные нотки в своем голосе. Я хочу, чтобы мне больше никогда не приходилось умолять мужчину о чем-либо. Но сейчас важно, чтобы у Ники была крыша над головой, и чтобы к тому, от чего он уже пытается оправиться, не добавилась еще одна травма.
Если для этого мне придется подчиниться желаниям этого мужчины, я подчинюсь. Но, Боже, я не хочу этого.
Хозяин дома облизывает губы, его взгляд снова скользит по мне.
— Хорошо, — наконец произносит он. — Еще один день. Но если завтра у тебя не будет остальных пятисот, или если ты опоздаешь в следующем месяце, ты либо поднимешься ко мне в квартиру, чтобы заплатить, либо вылетишь. Ты и твой брат. Вы не моя проблема.
Я быстро киваю. Сегодня. У меня есть сегодня. Все остальное я придумаю позже — как вовремя заплатить за следующий месяц, чтобы не дать этому человеку то, что он хочет. Пока у меня есть сегодняшний день, я могу продолжать.
— Я понимаю.
— Я больше не буду оказывать вам никаких услуг. — Бросив последний коварный взгляд, он поворачивается на пятках и уходит по коридору.
Я поспешно проскальзываю обратно в квартиру, запираю дверь и на мгновение прислоняюсь к ней, закрывая глаза. Одна нога впереди другой. Просто продолжай идти. Это стало моей мантрой с тех пор, как произошел несчастный случай с тех пор, как мне пришлось взять на себя обязанности матери и сестры за одну ночь. Из кухни слышно, как Ники радостно хрустит хлопьями, и я выдыхаю, отталкиваюсь от двери и иду к нему, чтобы тоже что-нибудь съесть.
Через тридцать минут я иду с ним на автобусную остановку и провожаю его в школу, а затем спускаюсь к следующей остановке, чтобы сесть на обычный автобус до той части города, где я смогу попытаться заложить часы. Я чувствую их вес в своей сумочке и стараюсь не держать ее слишком крепко несмотря на то, что беспокоюсь о том, что могу ее потерять. Меньше всего мне нужно, чтобы кто-то догадался, что у меня внутри что-то очень ценное.
Выйдя из автобуса, я стараюсь вести себя как можно непринужденнее и иду в обычном темпе, направляясь в ломбард. Я хочу поскорее покончить с этим делом и украдкой бросаю взгляд на свой мобильный телефон, чтобы проверить время. У меня есть час до того, как мне нужно будет прийти на балетную тренировку, а до студии тридцать минут езды на автобусе. Я не хочу показаться торопливой или отчаянной, но мне нужно, чтобы все прошло хорошо.
За стеклянным прилавком в магазине стоит невысокий мужчина с изрезанной внешностью, и он смотрит на меня взглядом, который я слишком привыкла видеть от мужчин. Я заставляю себя не обращать на него внимания, подхожу к прилавку и достаю часы из сумочки.
— У меня есть что продать, — говорю я ему, кладя часы на прилавок. — Интересно, какую цену вы мне за них дадите?
Покер-фейс мужчины безупречен. Я не могу сказать, о чем он думает, пока он берет часы в руки, поворачивая их то так, то эдак. Он откладывает их на время, чтобы взять ювелирную лупу и снова осмотреть их, затягивая момент настолько, что мне становится почти невозможно не ерзать.
— Я дам вам двести. — Он кладет часы на место, и я чувствую, как у меня сводит желудок.
— Что? — Я моргаю на него, с трудом сглатывая. Моя реакция слишком быстрая, слишком эмоциональная, чтобы я могла сдержать ее, и я вижу, что он понял, как сильно я нуждаюсь в продаже. — Я знаю, что они стоят больше.
Он сужает глаза.
— Ты обвиняешь меня в том, что я тебя обманываю?
Моя грудь напрягается.
— Я… нет! Конечно, нет. Просто… может быть, вам стоит взглянуть на них еще раз. — Мне требуется все, чтобы не дать голосу задрожать. — Может, вы что-то упустили в первый раз. Они очень ценны…
— И откуда ты это знаешь? — В уголках его рта мелькнул намек на улыбку, как будто он разыгрывает меня и наслаждается этим. — Может быть, это семейная реликвия? Что-то, что принадлежало отцу или деду? Или… — Теперь он улыбается, и в этом нет ничего дружелюбного. — Может, ты их украла?
Холодок поселяется где-то в глубине моего живота.
— Нет. Они принадлежит мне. Мне просто нужно их продать, вот и все. Я думаю… — Я делаю глубокий вдох, напрягаю плечи и тянусь за часами. — Я узнаю второе мнение.
— О, нет. — В глазах мужчины появляется почти хищный блеск, когда он одновременно тянется к часам, забирая их из моей руки. — Я дам тебе сто семьдесят пять.
— Это… — Гнев пронзает меня. — Теперь вы меня обманываете, — огрызаюсь я, не успев остановиться. — Верните мне мои часы, пожалуйста. Я пойду в другое место.