Всадник. Легенда Сонной Лощины

Я качаю головой.
– Это не так. Это он всегда был жесток ко мне и к Сандеру, и мне приходилось защищаться, защищать от него нас обоих или избегать его, если получалось.
Не знаю, почему мне так хотелось объяснить все Дидерику Смиту, заставить его понять. Он-то ничего понимать не собирался.
– Мой мальчик был не такой! Он был горяч, да, но таким мальчик и должен быть. А вот ты была ненормальной. Где ж это слыхано, чтобы девчонка притворялась мальчишкой, одевалась как мальчишка, обрезала волосы, как мальчишка, носилась где попало, как мальчишка? И люди верили тебе, верили, что ты то, чем не являешься. Это неправильно. Потому-то я и понял: в тебе что-то не так, ты колдуешь втихую.
Мне бы защититься, заорать на него, сказать, что все это не так, но его последние слова остановили меня.
В тебе что-то не так.
Во мне что-то не так. И это не мое желание быть мальчишкой. В этом нет ничего плохого.
Да, во мне есть что-то, чего быть не должно, что-то, существование чего мне было невыносимо с момента обнаружения, что-то, исходившее от самого противоестественного существа, какое только можно вообразить.
Шулер де Яагер, или чем он там был на самом деле, под кожей, которую использовал для маскировки. Шулер де Яагер – мой дед. Его кровь, пускай и разбавленная, течет в моих венах. Что, если сила этой крови каким-то образом причинила вред Юстусу? Может, Дидерик прав и я в ответе за гибель его сына?
Дидерик делает шаг ко мне. Лицо его искажается.
– Все, что случилось, – твоя вина. Юстус. Я. Мой род оборвался из-за тебя. И вы закопали меня в лесу, как пса, как будто я вообще ничего не стою. Вы даже не похоронили меня рядом с сыном.
Лицо его продолжает меняться, кожа пузырится, растягивается, лопается, из открывшихся ран брызжет кровь.
– Ты забила меня камнем, – говорит он, поднимая руки к лицу. – Посмотри, что ты со мной сделала.
– Нет. – Я крепко зажмуриваюсь.
Не хочу видеть его лицо, потому что в тот миг, когда я вижу эти раны, я ощущаю в своей руке гладкость камня – а он был гладким, гладким и ровным, как голыш, которым так здорово пускать «блинчики» по воде, – и то, как сминалась под ударами плоть человека.
– Посмотри, что ты со мной сделала.
– Нет!
– Посмотри.
Голос его несется отовсюду, от деревьев, из кустов, из самой земли, отдаваясь эхом в моей голове, давя изнутри на глаза.
– Нет! – кричу я и снова бегу, бегу вслепую, только бы не смотреть, что моя рука с камнем сотворила с Дидериком Смитом.
Я – убийца. Я его убийца. Убийца, так никогда по-настоящему и не принявший на себя вину, просто похоронивший знание в тайном темном уголке сердца, где хранилось все страшное и стыдное. И когда секрет пытался вырваться на свободу в ночи, моя совесть заталкивала его обратно, прикрываясь беспамятством, притворяясь, будто этого никогда не было.
Неважно, что кузнец сам собирался убить меня. Вообще неважно, что он мне уготовил. Мне следовало убежать, а не бить его. Следовало остановиться прежде, чем он застыл неподвижно.
Я убийца, а Катрина помогла мне закопать труп в лесу, и мы никогда больше не говорили об этом.
Я слышу, как кричит мне вслед Дидерик Смит, но не оборачиваюсь, и скоро голос затихает. Он не преследует меня.
Звезды исчезают за густой тенью. Я бреду вслепую, натыкаясь на деревья, спотыкаясь о камни и корни. Не знаю, иду ли я прямо или хожу кругами, но мне страшно. Я боюсь того, что покажет мне лес дальше, поскольку знаю: он со мной еще не закончил.
– Бен.
Я замираю. Сердце мое предвидело, что это будет он, что это может быть только он. Мне хочется видеть его – больше всего на свете. И меньше всего на свете тоже.
– Бен, – повторяет он.
Нужно посмотреть. Нужно увидеть. Нужно узнать, винит ли он меня.
Вот он – больше, чем жизнь и смерть, и на миг меня охватывает желание броситься к нему, прыгнуть в его объятия, чтобы он подбросил меня в воздух и расхохотался своим громовым смехом. Если он засмеется, все тени и призраки разлетятся прочь и все будет хорошо.
 
– Опа, – говорю я, но он не улыбается улыбкой Брома Бонса и не раскидывает руки мне навстречу. Он суров и серьезен, каким дед никогда не был при жизни.
– Бен. Что ты делаешь?
Я съеживаюсь под его взглядом.
– Я… Я только… Ома заставила дать обещание…
– Почему ты вообще решила, будто можешь что-то сделать с Шулером де Яагером? Я же велел тебе держаться от него подальше. Я говорил это много раз, а ты не послушалась.
– Опа, это не просто Шулер. Всадник…
– Нет никакого Всадника, Бен. Я рассказывал тебе. Ты знаешь.
– Не тот Всадник, каким был ты, другой Всадник.
В голове моей сумятица, все, что было там секунду назад, куда-то пропадает. Бром никогда не вел себя так, никогда не перебивал меня, не вынуждал нервничать и обороняться.
– Других Всадников нет. Был только я, устроивший глупый розыгрыш. А теперь прекращай эту чушь и иди домой, здесь тебе не место, Бенте.
Я замираю, глядя на него.
– Бенте. Ты никогда не звал меня Бенте. Никогда, даже в раннем моем детстве. Катрина всегда жаловалась на это, но ты называл меня только Бен.
– Я велел тебе идти домой, – настаивает Бром.
– Ты не Бром. Ты даже не его тень. В тебе нет вообще ничего от Брома.
Тут он улыбается, и эта улыбка – не улыбка Брома: слишком широкая, она растягивается на все лицо. Иллюзия Брома исчезает, оставляя, однако, ощущение, что зубы все еще здесь, парят в воздухе.
Бен. Поспеши.
Всадник. Почти забытый мною. Призраки отвлекли меня, сбивая с пути, не давая вспомнить о нем, найти его.
Только одно существо могло не хотеть моей встречи со Всадником, только одно существо боялось моего присутствия в лесу.
Шулер де Яагер.
– Я иду, – говорю я, не знаю уж, кому именно: Всаднику или моему второму, чудовищному, деду. – Я иду.
  
Семнадцать
 
В
скоре я начинаю слышать шепотки.
Сначала тихие, очень тихие, такие, что их можно принять за нечто другое – за шелест ветра или скрип моих башмаков. Но постепенно они становятся громче, не перерастая, конечно, в крик, оставаясь не более чем шепотом, но между тем отвлекая, как назойливый зуд комара, подлетевшего слишком близко к уху. Я машу рукой, пытаясь отогнать, остановить гудение, но оно не прекращается.
– Прочь, – говорю я, потому что шум злит меня, заставляя забывать обо всем, кроме этого многоголосого шепота.
Хуже всего, что я не разбираю ни одного отдельного слова – лишь беспрестанно пульсирующая масса звука заполняет мою голову.
Я вспоминаю тот момент много лет назад, когда мы с Сандером добрались до конца ведущей сквозь лес тропы и я сошла с дороги в запретное место. Тогда тоже звучал этот шепот, и меня затошнило от него уже через пару секунд. Страх нарастает во мне, и как я ни стараюсь его оттолкнуть, убедить себя, что не боюсь, у меня ничего не получается.
Я боюсь и не знаю ни как перестать бояться, ни как найти Всадника, ни смогу ли я спасти его, если найду. Я ничего не знаю. Я всего лишь Бен ван Брунт, последнее звено в нашем роду, и у меня нет никаких особых способностей.
И все же я здесь, тащусь по лесу, несмотря на страх и сомнения, бреду, потому что Всадник позвал меня и не прийти к нему я не могу. Так было всегда, понимаю я, с самого детства, даже до того, как мне стало ясно, что это зов.
Он был как север, как полярная звезда, и стрелка компаса моей души всегда указывала на него. Вот почему меня всегда влекло, тянуло в леса. В юности об этом не задумываешься. Просто – идешь.
Сначала был страх. Страх этого зова, страх того, что он может означать для меня. Потом пришло желание, желание, которого я до сих пор толком не понимаю. Наверное, это была любовь, а может, что-то большее, чем любовь. Жажда чего-то, что может дать только он, только вот не знаю, какое оно – это «что-то». Нет, все-таки не любовь. Дело, похоже, в нашей странной связи друг с другом, в том, что при первой нашей встрече в моем далеком детстве Всадник был лишь отголоском мысли, смутной смесью ночных кошмаров жителей деревни. Но он потянулся ко мне, и моя вера в него сделала его не просто тенью.