Der Architekt. Без иллюзий
Что сообщают с Большой земли? Сталинград и еще раз Сталинград. Неудивительно — оборона города продолжается с упорством невероятным. На других фронтах позиционные бои «местного значения», освобождены два населенных пункта, заявление Народного комиссара иностранных дел товарища Молотова… В целом, ничего нового.
Позавтракали в штабной землянке: пшено с неприятно пахнущим топленым жиром, каждому по ломтику немецкой колбасы из жестяных банок вермахтовского пайка. Сырой серый хлеб — и счастье еще, что такой есть, зерно приходится экономить, зима на носу. Снова жидковатый чай с таблетками сахарина. Жить можно.
По большому счету, ничто не предвещало экстраординарных, просто-таки вопиющих событий, грянувших после полудня и ввергших в глубокую оторопь даже вечно невозмутимого комиссара Шмулевича.
Посты по периметру партизанской базы выставлялись в обязательном порядке, особое внимание наблюдатели уделяли угрожаемым направлениям — тропки противнику, скорее всего, неизвестны, однако гарантий никто дать не может. Неожиданный визит эсэсовской зондеркоманды, поддерживаемой фельджандармами и тыловыми частями, ничуть не исключен, сколько раз другие нарывались! Последствия всегда были тяжелыми — большие потери или полное уничтожение отряда. Бдительность и еще раз бдительность!
Без четверти час комиссара насторожил чересчур громкий гул авиационных двигателей, но это явно был не легкий разведчик, которые иногда летали ради изыскания партизанских стоянок — «Шторх» гудит совсем иначе, звук высокий, дрожащий. Значит, ничего опасного, здесь частенько ходят самолеты из Вильно или Кёнигсберга на Минск.
Странный грохот, смахивавший на отдаленный орудийный выстрел, Шмулевича не заинтересовал — если прислушиваться к каждому непонятному звуку, никаких нервов не хватит…
А через полчаса примчался раскрасневшийся и взмокший Степка, пацан пятнадцати лет, возглавлявший в отряде службу вестовых — возраст ничего не значил, Степка уже честно заработал медаль «За боевые заслуги». Выпалил задыхающейся скороговоркой на деревенской смеси русского, белорусского и коверканного польского:
— Таварыш ком… Тьфу ты, Сямен Эфраимович! Тамка…
— Степан, вытрите лицо снегом. Что у вас? Более связно, пожалуйста.
— Самалет! Упал! Вялизарны! Агню няма!
— Где конкретно?
— Дык, километра чатыры… з паловай. За Свидельской топью…
— Сами видели?
— Так! Сам! Не выбухнуу гэты зараза, зверзиуся у лес — тольки дрэвы у щэпы! Курва!
— Степа, не тараторьте… И не сквернословьте. Учитесь докладывать спокойно. Что значит «большой»? Транспортный «Юнкерс»?
— Да не, Сямен Эфраимович! Ци я «Юнкерсов» николи не бачыу? Зусим други! Чатыры маторы!
— Вы близко подходили?
— Таварыш Гарэленка як забачыу, дык дазор вакол паставиу, а мяне сюды, до вас!
— Самолет… — вполголоса протянул Шмулевич. — И не взорвался. Очень, очень интересно. Быстро доложите командиру отряда. Капитана Бутаева и доктора Раппопорта ко мне мигом!
Степка ринулся со всех ног.
Комиссар оценил ситуацию мгновенно. Вариантов два по два: это или грузовик, или тяжелый бомбардировщик. Немецкий — или, соответственно, советский, союзникам в небе над Белоруссией делать решительно нечего, не ближний свет от берегов Альбиона. Логика подсказывает, что советским бомбардировщиком одиночный самолет быть не может — очень далеко от линии фронта, почти тысяча километров. Следовательно, принадлежит он германским ВВС.
Итак, немецкий транспортный борт. Остается взглянуть на груз — возможно, он не слишком сильно поврежден. Оружие, продовольствие? Все зависит от того, шел самолет с запада или востока, этого Степка не заметил…
Если что-то полезное падает с неба — грех не воспользоваться.
Павел Бутаев, капитан-пограничник, чудом уцелевший в июне 1941-го и в одиночку добравшийся на своих двоих до Свенцян аж из-под Гродно, возглавлял взвод, полушутя-полусерьезно называемый отряда «Особым отделом». Но если в регулярной армии Особые отделы занимались известно чем — контрразведка и борьба со скрытым врагом в рядах РККА, — то Бутаев начальствовал над дюжиной лучших диверсантов «Сталинского знамени». Каждого отбирал сам.
Во взводе всегда и постоянно было только тринадцать человек — если погибал один, на его место капитан в тот же день находил замену. Отказников не было, ходить в числе «чертовой дюжины» почиталось за честь. Недавно угнанный «Мардер» числился на совести Бутаева и его подчиненных. Между прочим, капитан был единственным, кто именовал Шмулевича не по устоявшейся в отряде традиции, а «товарищ комиссар» и никак иначе.
— Соберите людей, — тихо сказал Шмулевич Бутаеву. — В полном составе. Слышали уже?
— Степка успел растрепать… Идем проверить?
— А вы как думали, Павел Никифорович? Может быть, кто-то остался жив, зачем рисковать?
— Так вот зачем вам доктор?.. Надеетесь «языка» взять?
— Обычная предусмотрительность, — пожал плечами комиссар. — Перебдим. В игры мы с вами до войны наигрались, теперь все всерьез.
— Ясное дело, — прогудел здоровяк-капитан, легко согласившись и не заметив оттенка легкой иронии в словах Шмулевича, все-таки оба перед 22 июня принадлежали к одному ведомству. — Одного боюсь: как бы они самолет искать не начали.
— Упал далеко от нашего расположения, обойдется. Осень, дороги развезло, комендантская рота из Молодечно появится не раньше, чем к вечеру. Если вообще появится. И все же поторопимся.
* * *— Вусь тамка вон, бачыце, — Степка вытянул руку. — Наскрозь праз ельник прайшоу, зараза. Навалач нямецкая!
— Степан, кажется, я запрещал вам браниться. Особенно в присутствии старших по званию…
— Выбачайце, Сямен Эфраимович!
— Первое отделение налево, второе со мной, — скомандовал Бутаев. — Смотреть в оба! Без надобности огонь не открывать. И потише давайте.
Спустя пять минут комиссару стало ясно: глазастый Степка оказался совершенно прав, никакой это не «Юнкерс-52». Хвостовая часть большого самолета отвалилась при ударе и валяется в полусотне метров от фюзеляжа, нос сильно изуродован, стекла кабины разбиты. Вокруг много обломков — обшивка крыльев; лопасть одного из винтов вошла в покосившуюся столетнюю ель больше чем наполовину. Опознавательные знаки на киле — германские.
— Гражданский, что ли? — спросил капитан и полез в карман за махоркой.
— С ума сошли, немедленно затушите папиросу! — проворчал Шмулевич. — Чувствуете, бензином несет за десять верст! Прикажите остальным не подходить, вы — за мной.
— Можна з вами? — заикнулся недисциплинированный Степка.
— Извините, Степан, нельзя. Потом посмотрите. Я вас обязательно позову.
— Як скажаце.
— Степан, вы в армии. Отвечать следует: «Так точно».
— Як скажаце! Шмулевич едва сдержал улыбку. Но не время для шуток, совсем не время.
В комиссаре проснулся следователь: ничто не должно быть тронуто до осмотра места… Нет, не преступления. Места аварии.
Добрались через завалы из еловых веток до хвостовой части.
— Весьма любопытно, — Шмулевич снял очки, вытащил из кармана шинели фланелевую тряпочку (шинель у него была обычная, пехотная, без знаков различия), протер стекла, вернул очки на место. — Товарищ капитан, ничего необычного не замечаете?
— Тут будто кусок выдран, — указал Бутаев. — Кресел по левому борту нет, а справа сохранились. Гляньте, мертвяк в снегу. Кажись, армейский полковник. Ого! Вот повезло… Разрешите обыскать?
— Не разрешаю. Успеется. Идем дальше. А вы не ошиблись, капитан — это не военный самолет. Точнее, не боевой. Кажется, никто не выжил… Может, и к лучшему. Меньше заботы.
Вот и корпус. У наблюдательного Шмулевича не осталось сомнений: в небе над Свенцянами произошло нечто очень и очень странное — достаточно оценить повреждения на линии разлома фюзеляжа и хвоста.
Был взрыв на борту.
Это никакая не зенитка, листы обшивки выгнуты наружу — вырван целый сегмент!
— Вот это номер цирка Чинизелли, с его маленькими милыми пони! — выдержка комиссару изменила, когда он осмотрел задний отсек самолета, отделенный от носовой части перегородкой с деревянной дверцей. Много трупов, все в чине от полковника и выше. Два эсэсовца в сером. Нескольких в момент катастрофы выбросило из салона, придется откапывать из подтаивающих сугробов. Портфели, папки, разбросаны печатные листы с какими-то документами. — Боже ж мой… Бутаев, вы понимаете, что с неба упало?