Проданная сводным братьям (ЛП)

Килиан наклоняется вперёд и кладёт ладонь мне на горло. Он не сжимает меня, но угроза чувствуется. Сердце в моей груди бьётся в быстром, беспорядочном ритме, когда я смотрю в его ледяные голубые глаза, ожидая.
— Я думаю, ты забываешь, что ты принадлежишь нам, Хонор. Условия контракта ясны. Если ты не хочешь, чтобы всё это было напрасно, я предлагаю тебе очень тщательно продумать, что ты скажешь дальше.
Слёзы обжигают мне горло, и я невольно сглатываю. Я знаю, что Килиан чувствует это, потому что на его губах снова появляется тень улыбки.
— Мы не можем, — говорю я тихо, надеясь, что, если я буду менее категорична, он поймёт, в чём дело. Я не вижу Лайла или Нейта, но их реакции на то, что узнали, что я Маленький Воробышек, было достаточно, чтобы я почувствовала уверенность в том, что они захотят расторгнуть со мной контракт. — Это неправильно.
Килиан смеётся, а у меня такое чувство, будто моё сердце упало с десятого этажа.
— Почему? Потому что мы жили в одном доме более десяти лет назад? Ты действительно думаешь, что это имеет значение для моих братьев или для меня?
— Килиан, — в голосе Лайла слышится нотка предупреждения, и этого достаточно, чтобы вывести меня из оцепенения.
Перехватив руку Килиана, я отталкиваю его и быстро встаю, наклоняясь, чтобы поднять своё платье, брошенное в кучу. Прижимая его к груди, я выпрямляюсь во весь рост и смотрю на троих мужчин, стоящих передо мной, со всей уверенностью, на которую только способна.
— Я дала вам то, что вы хотели, не так ли? Я дала вам то, за что вы заплатили. Но теперь, когда мы это знаем, мы не можем продолжать. Ты, конечно, понимаешь это? — я не жду ответа, прежде чем натянуть платье через голову.
— В контракте всё чётко прописано, — говорит Килиан. — Если ты не выполнишь свои обязательства, деньги выплачены не будут. Всё это будет напрасно.
— Как ты можешь этого хотеть? — спрашиваю я, повышая голос, потому что, несмотря на панику, которую я испытываю по поводу того, что может произойти дальше, я могу думать только о том, какими мы были, когда были молодыми и невинными, и о том, как все невероятно хреново.
— Тебе это не обязательно должно нравиться, — продолжает Килиан. — На самом деле, я думаю, мне бы больше понравилось, если бы ты притворилась, что ненавидишь то, что мы с тобой делаем. Потому что это было бы притворством, не так ли, Хонор?
— Нет, — повторяю я. — Мы не можем.
У Килиана сводит челюсти, и Нейт с Лайлом поворачиваются к брату. Я жду, что они вмешаются, но они этого не делают.
— Не знаю, почему я ожидал от тебя большего, — произносит Килиан сквозь стиснутые зубы. — Конечно, ты откажешься от своих обязательств, как это сделала твоя мать.
От боли, которую я испытываю от его слов, у меня перехватывает дыхание, потому что, несмотря на то, что они произнесены с таким гневом и предназначены для того, чтобы ранить, они раскрывают что-то фундаментальное в Килиане. Всё это — маска, скрывающая его раны. Злоба в его тоне и резкость во взгляде — это потому, что он понятия не имеет, как ослабить бдительность. Я могла бы наорать на него за многое. Как моя мама плакала от чувства вины за то, что бросила их. Как я слышала, как она отчитывала Дика за то, как он обращался со своими сыновьями, и как она была опустошена, узнав, что ему удалось скрыться от следствия, воспользовавшись своим кошельком. Она чувствовала себя совершенно беспомощной, и это преследовало её. Но в данный момент ничто из этого не изменит Килиана, и я не позволю ему сделать из меня игрушку, чтобы ранить в извращенной игре мести.
— Просто забудь о деньгах, — говорю я. — Забудь, что ты когда-либо видел меня снова. Всё это было ошибкой.
Когда я направляюсь к двери, Лайл протягивает руку и берёт меня за запястье. Наши взгляды встречаются, и он открывает рот, чтобы заговорить, но не произносит ни слова. Одним легким рывком я освобождаюсь и выхожу за дверь так быстро, как только могут мои неуклюжие руки.
«Этого не может быть», — думаю я, поднося руку ко рту, и шок, наконец, овладевает моим телом. Я спешу по коридору, хотя всё болит: челюсть, соски, бёдра и между ног. Но, по большей части, моё сердце разбито.
 
Мои сводные братья купили меня и использовали. Они лишили меня удовольствия и боли.
Но хуже всего то, что они совсем не похожи на тех милых мальчиков, которыми были раньше.
Дик сломал их, как сломал мою маму, и осознание этого заставляет меня плакать.
6. Связывая ей крылья
Лайл
— Мы были близки в детстве. Я заставлю её передумать, — говорю я братьям, прежде чем последовать за Хонор к двери.
Она собирается войти в лифт, и я бросаюсь догонять её. Я не могу потерять её. Только не снова.
— Подожди! — я подхожу к ней как раз в тот момент, когда двери вот-вот закроются, и просовываю руку между ними. Она испуганно поднимает голову, привалившись к стене. По её лицу текут слезы.
— Хонор. — Так приятно снова произносить её имя после стольких лет, даже если она не смотрит мне в глаза, и это словно нож, вонзающийся мне в живот.
Мне всё ещё снится эта девушка, чаще, чем я хотел бы признать. Каждый раз, когда это происходит, я просыпаюсь с чувством опустошенности, и я всегда лелеял надежду, что смогу увидеть её снова.
Но не так.
— Хонор, прости.
Двери за мной закрываются, и её глаза расширяются от осознания того, что мы заперты в этом маленьком пространстве. Она отодвигается от меня подальше, и нож вонзается всё глубже.
— Ты не можешь уйти, — говорю я. — Мне нужно с тобой поговорить.
Она продолжает смотреть на мои губы, и я знаю, что она думает о том, что мы только что сделали в двадцать восьмой комнате. Что мы с братьями только что сделали с ней.
Когда я представлял, как увижу Хонор взрослой, я думал о ней как о девочке, которая почти стала мне сестрой. Она была моим другом. Но теперь мой член был у неё в горле. Я держал её и смотрел, как мой брат лишает её невинности, и теперь всё совершенно запуталось.
Всё не может вернуться к тому, что должно было быть… но, возможно, я этого и не хочу.
Двери со звоном открываются, но она остаётся неподвижной в своем углу.
— Куда ты идёшь?
Кажется, мой вопрос заставляет её действовать, и, не говоря ни слова, она проскальзывает мимо меня к двери, но я оказываюсь прямо за ней.
— Ты не можешь уйти, — я кладу руку ей на плечо, но, кажется, отчаяние в моём тоне заставляет её обернуться. — Я не позволю тебе уйти. Не в этот раз.
Она позволяет мне отвести её в дальний конец вестибюля, в нишу, где мы сможем уединиться. Я сажусь на край обитой бархатом скамьи и приглашаю её сесть тоже.
— Чего ты хочешь? — спрашивает она. Её слёзы прекратились, но голос дрожит.
Миллион вопросов роятся в моей голове, и все они борются за то, чтобы ответить первым, пока я пользуюсь возможностью изучить её — её хрупкие черты, прекрасную кожу и эти глаза — как я мог не узнать эти глаза?
— Почему ты здесь? Зачем ты это делаешь? — наконец, спрашиваю я.
Она гордо вздёргивает подбородок, и её потрясающие голубые глаза становятся холодными.
— А как ты думаешь, почему?
По общему признанию, это глупый вопрос. Какая ещё причина, кроме денег, могла побудить её пойти на такое соглашение?
— Что случилось? Причина, — спрашиваю я.
— Это не твоя забота.
Мои руки сжимаются в кулаки, и мне приходится намеренно разжать их. Меня убивает осознание того, что Хонор была в таком отчаянии, что пришла сюда… чтобы сделать это… с мужчинами, которых она считала незнакомцами.
Мне нужно знать, что толкнуло её на такой отчаянный поступок, но сейчас не время давить. Если я смогу убедить её придерживаться соглашения, у меня будет время поговорить с ней, когда она не будет так расстроена.
— В любом случае, сейчас это не имеет значения, — произносит она.
Она сломлена, но изо всех сил старается быть сильной. Мне приходится бороться с непреодолимым желанием схватить её в объятия и убежать отсюда, увезти её куда-нибудь и сделать так, чтобы всё было в порядке.