Адский договор: Переиграть Петра 1 (СИ)
[1] Ниппур — священный город в Южной Месопотамии, где находился храм главного бога Шумеров — Энлиля.
[2] Ханаан — в древности Финикия, в библейские времени — страна, простиравшаяся от излучины Евфрата и до берега Средиземного моря.
[3] Куш — древнее царство, существовашее в северной части территории современного Судана с 8 века до н.э. по 4 век н.э.
[4] Нихон — местное название Японии.
[5] Ченочтитлан — атцтекское город-государство, существовавшее на месте современного Мехико в 14 — 16 веках.
3. Прямо сказать — стартовые условия не очень
Мордой в самое дерьмо!
Со всего размаха впечатался в зловонную жижу! Пожалуй, ни что другое более точно бы и не описало ту задницу, в которую попал Дмитрий.
— Няпутевый, как есть няпутевый. Батьку спроводить на тот свет и то ня может, — ворчала какая-то женщина, кутавшаяся в тряпье невообразимого вида. Под стать и выглядела — ведьма ведьмой. Косматые, нечесеные волосы свисали с головы грязными колтунами. Лицо все покрыто гнойными цыпками с оспинами. Руки, что выглядывали из рукавов дранной холщовой хламиды, были сплошь черными от въевшейся грязи. — Тьфу ты Гошподи… Няпутевый.
Сам же Дмитрий, сплевывая грязь, поднялся и встал на корточки. После принялся вертеть головой по сторонам, пытаясь понять, куда его отправил Дьявол. Первое, что бросалось в глаза, была кривая улочка небольшой деревушки, состоявшей из полутора десятка то ли домов, то ли полуземлянок. Замшелые, сплошь покрытые зеленым мхом, срубы изб вросли в землю. Еще пару лет и совсем исчезнут, оставив на белом свете лишь покосившиеся крыши, крытые гнилой соломой. О жуткой нищете, царившей здесь, говорил и внешний вид людей, что стояли вокруг. Небольшая толпа крестьян, среди которых были и мужики, и бабы, выглядели, словно погорельцы, после пожара вдобавок утопили в реки все оставшиеся у них вещи. На скособоченных фигурах с лицами землистого цвета висели, где ветхие армяки, где рваные рубахи, где, вообще, ничего надето не было кроме худых портов. Лапти-то не у всех были! Большая часть босыми ногами месила весеннюю грязь.
— Подымайся, сынок, — вдруг кто-то окликнул Дмитрий сбоку. Память сразу же откликнулась узнаванием, а в теле стало растекаться тепло. Видно, родной, близкий человек позвал его. — Потерпи немного. Знаю, что тяжко. Вот отца твоего, Александра, раба Божьего, проводим в последний путь. После же отдохнем.
Рядом стояла невысокая женщина в платке и темном платье, когда-то знававшем лучшие времена. Видно было, что ткань хорошая, только стираная-перестиранная. Узкое лицо, на котором выделялись большие покрасневшие глаза, еще хранило остатки былой красоты. Греческий нос, высокие скулы, четко очерченная линия губ с припухшими губами, и сейчас приковывали взгляд. Раньше же их обладательница, наверняка, сражала мужчин наповал лишь одним мимолётным взглядом.
— Вставай, горе ты мое луковое, — тянула к нему руку мать. Сейчас Дмитрий это знал совершенно точно. Ему помогала подняться на ноги его мама, Екатерина Андреевна Кобылина, что сейчас вместе со всеми провожала в последний путь своего мужа.
В памяти Дмитрия возникло знание и том, что батя его, Алексей Кобылин, последний год лихоманкой мучился. Прицепилась к нему проклятущая болезнь еще во время последнего похода на крымчака. Как вернулся воин домой, сразу же обезножил. Стал лежма лежать, к постели прикованный. Каждую ночь его судороги скручивали, хрипы в груди душили, вздохнуть не давали. И чего только супруга не делала, все было без толку. Припарки ставила, разными дедовскими отварами поила, знахарей и бабок-ведуний к нему водила. Даже вызвала из города иноземного дохтура. Целых три рейхсталера серебром этому нехристю отдала за горстку пилюль и баночку вонючей микстуры. Тоже не помогло.
Остальное Дмитрий додумал уже в дороге на кладбище, когда вместе с остальными помогал нести тяжелую дубовую домовину. Получалось, что именно продолжительная тяжелая болезнь отца, мелкопоместного дворянина, окончательно разорила их и без того хилое поместье. На пропитание и лечение мать спустила все, что было скоплено и привезено с войны в качестве добычи. Ничего ценного толком и не осталось кроме отцовского оружия и старого боевого коня, с которыми теперь он, новик поместной сотни, вместо отца должен был через год явиться на смотр.
— Совсем нихера нет. Гол, как сокол.
Парень с горечью оглядывал с кладбищенского пригорка свою деревушку. Покосившиеся избенки, пронзительно вопившие о безнадежной нищете, так никуда и не делись. Возле некоторых из них копошились сгорбленные крестьяне: кто чинил прохудившуюся крышу, кто подпирал оглоблей покосившийся сарай, кто собирал молодую весеннюю травку для похлебки. Еще с пяток мужиков с раннего утра ушли на озеро рыбачить. Глядишь полведерка карасей притащат, ушицу можно будет сварить. Только вряд ли с уловом придут. С их снастями — крючками из костей и корней, веревками из гнилых нитей — разве что наловишь. Пусто это.
А когда-то, как Дмитрию удалось узнать из своей «местной» памяти, сельцо было хоть и малое, но доброе. Жило здесь двадцать или тридцать крепких семей, которые и бортничали, и рожь сеяли, и зверя всякого били, и даже болотной рудой промышляли. Тогда дворянин Кобылин только-только привез молодую супругу на новое место, что было пожаловано ему за службу. Начали обживаться здесь: дом поставили, хозяйство наладили. С первого похода воин привез добычи и полон, а супружница подарила ему к этому времени дочку с сыном. Казалось бы, нужно было жить и радоваться. Только не случилось этого.
Живший у них в соседях, помещик, жадный до ужаса Федор Скуратов, глаза на их деревеньку положил. Раз и два он пытался купить ее у Кобылина. Сулил серебро, обещал со службой помочь. Без толку. Больно прикипел воин душой к этим местам. Супруга его тоже никуда уезжать не хотела. С той поры Скуратов и затаил на них злобы. Стал пакостить, благо был до этого дела большой охотник. То воеводе в город кляузу напишет, то заезжих купцов от соседа хитростью отвадит, то чужих крестьян до полусмерти излупцует. Как отце Дмитрия слег от лихоманки, вообще, худо стало. Скуратов сюда стал, как к себе домой ездить. По-хозяйски, во главе целого десятка военных воинов по этим землям приедет. Пугать начинает каким-то долгом, что он когда-то в незапамятные времена Кобылину дал. Про несусветные суммы вещает…
— Задница, б…ь! Вельзевул, твою мать, ты куда меня забросил⁈ Еще бы рабом для полного счастья сделал…
Сидел Дмитрий на бугорке свеженасыпанной могилы и загибал пальцы, считая свои первоочередные проблемы. Номер раз: на дворе весна, на носу посевная, а пахать не на чем и сажать нечего. Если на это махнуть рукой, то потом можно будет с голоду ноги протянуть. Зерно для посадки сейчас, перед посевной, выйдет поистине золотым, а денег для его покупки нет от слова «совсем». Из коней для пахоты имеется только боевой жеребец, который совсем не приучен к сохе. Проблема номер два: его крестьяне, да и они с матерью не доедают. Можно даже сказать, что голодают. Что это за еда пустая похлебка с травой и корешками, а иногда с парой дохлых рыбок? Про мясо уж и не вспоминали. Забыли, как выглядит и как пахнет. Время сейчас голодное: в лесу еще ничего не выросло, не созрело, зверье после зимы исхудавшее и осторожное. Продукты оставалось лишь купить, на что снова требовались средства. Деньгу нужны были и для оплаты мифического долга Скуратову, который уже совсем обнаглел. Грозился оставшихся крестьян забрать в счет уплаты долга. Словом, замкнутый круг получался, где одно увязывалось с другим, то — с третьим, а последнее — с первым.
Сидел на могиле в раздумьях, пока не замерз. Значит, пора было возвращаться. Сиди — не сиди, дела сами собой решаться не будут.
— Давай, сынок, тятьку твово и мово мужа помянем, — уже дома сели они за стол с немудреной едой: тюрей в большой миске, подгнившей репой кусками, пучками дикого лука, вчерашним куском личинки и маленьким караваем хлеба из последних запасов муки. Собственно, большего-то у них не было. Почитай и это было за счастье. Голодного весне было. — Я вина, что осталось с последнего похода мужа, а ты водички. Успеешь ещё зелена вина пить, — подвинула неказистую глиняную кружку. Мол, тебе это.