Усадьба леди Анны (СИ)
День был расписан по минутам, и Анна затруднилась бы ответить, какую часть она ненавидит больше.
Утро теперь начиналось с одевания. Сам по себе процесс был ужасен и проходил в строгом распорядке. Командовала парадом донна Мариэтта:
-- Сорочку донне Анне! Донья Эстендара, не эту!
-- Корсет донне Анне! Туже, еще туже!
-- Донна Каранда, подайте фартингейл*…
-- Нижние юбки, донна Эстендара…
-- Платье… Стомак**…
И наконец-то звучало заключающее:
-- Бертина! Подайте мне горген***.
Воротник донна Мариэтта всегда одевала на Анну сама, никому не доверяя столь важное действо. Потом традиционный визит куафера с его париками и мастера красоты. Однажды вечером он пришел и сбрил Анне брови, как и собирался ранее.
Больше всего маркиза де Боргетто боялась, что до замужества ее успеют уморить этими безумными церемониями. Общий вес одежды зашкаливал. Точно больше десяти килограмм. В течение дня невозможно было прилечь и хоть немного передохнуть. Процесс смены одежды, даже если все торопились, занимал не менее получаса. Это если не поправлять макияж и не менять парик. К вечеру спина гудела и иногда отекали ноги.
Молитвы в домашнем храме были еще терпимы, но еженедельные визиты в церковь казались просто наказанием: приходилось сидеть не шелохнувшись, а еще по окончании церемонии приходилось принимать так называемое «святое причастие» -- становиться на колени на плоскую подушку, открывать рот и глотать крошечную сухую лепешечку, запивая из золотой чашечки крепким вином.
Священник сам лично вкладывал это причастие во рты прихожан и давал глотнуть вина. Делалось это в порядке важности персоны. Первым шел дядюшка, потом его жена, и только потом – маркиза дель Боргетто. А уж затем из той же посудины поили всех, кто был ниже чином. Анну корежило от брезгливости – на чашечке зачастую были видны следы помады герцогини. А руки падре, хоть и благоухали ладаном и еще чем-то одеколоновым, вовсе не казались чистыми. Приходилось еще и целовать кольцо на пальце…
После богослужения в храме наступала череда томительного завтрака. Первые дни Анна выходила голодной. У нее не было навыка пользования приборами, еда иногда срывалась с вилки, и герцогиня Тересия ни разу не оставила такой косяк без внимания. Звучным голосом произносилось что-то вроде:
-- Пошли, Господи, мне терпения и милосердия, дабы не гневалась я на этот позор семьи. Не зря Всевышний отметил вашу внешность этим жабьим ртом, маркиза.
После завтрака -- прогулка по расписанию. Затем или визиты падре Мигелио, или приезд «знакомых» дам и кавалеров: пустословных, нудных, бессмысленных. За все время Анна не встретила ни одного приятного собеседника. Кроме того, молодые девицы, чьи матери тащили их на прием к герцогине, отличались каким-то особым ханжеством. Разговоры велись даже не о кавалерах, хотя Анна и подозревала, что эта тема единственная, которая их волнует. Темой бесед чаще всего были сплетни о королевском дворце.
Кто позволил себе лишнее на прошлом балу, сколько мгновений пробыла наедине с кавалером донна Эринда – теперь ее доброе имя погублено навеки! Ведь пару на прогулке не видели целых сорок два мгновения! Они скрылись за деревьями и там…! Произнести, что же именно произошло «там», ни одна из молодых девиц не решилась, но глазки их горели осуждением. Почти каждая находила нужным привести такой довод:
-- Донна Имакулада сама считала!
Эти сорок два мгновения просто добили Анну. Она почти перестала сопротивляться идиотизму жизни, просто плывя по течению и ожидая отъезда. Послушной куклой двигалась от моления к завтраку, от прогулки к приему в герцогском дворце. Равнодушной тенью согласно кивала на гадостные замечания тетушки.
И только внутри тлел огонек сопротивления: «Если там, в пресловутой Франкии, будет так же, просто сбегу. Не нужен мне этот паноптикум безумный. Я жить хочу!»
Единственное, что ее поддерживало, человеческие отношения с Бертиной. Перевести женщину в личные горничные оказалось совсем несложно. Личной прислуге должны платить из кошелька Анны, и донна Мариээтта просто предупредила маркизу о лишнем расходе. Тетушка же герцогиня, напротив, была довольна сохранению в собственном кошельке этих крох и даже несколько дней благосклонно молчала, не донимая маркизу.
Бертина не казалась слишком уж умной. Она многого боялась и была несколько трусовата, это Анна давно поняла. Впрочем, осуждать служанку Анна не могла: страх попасть под взор Святой Инквизиции силен был во всех. Священников боялись. Это бросалось в глаза. Даже те немногие святые отцы, которых встречала Анна, вели себя так, что каждый ощущал за ними силу и власть. Более того, ее собственный дядя, могущественный герцог де Веласко, первым почтительно приветствовал служителей храма. Что уж говорить о простых смертных? Этот страх витал в воздухе и лип к лицу и мыслям.
Кругозор горничной был сильно ограничен, но в ней остались человеческие тепло и мягкость. Это позволяло Анне каждый вечер получать немного свежих сил от бесед с Бертиной. Новоиспеченная маркиза считала дни до момента, когда сможет покинуть дворец дяди и иногда со страхом и надеждой думала о новой стране, но до того момента ей оставалось еще более трех месяцев.
Посещение королевского бала стало для нее еще одним испытанием. Готовиться к событию начали за пять недель: пришел портной, который привел с собой шесть женщин, одетых в одинаковые серые платья с маленькими белыми воротниками.
И фрейлины, и донна Мариэтта с наслаждением обсуждали какие-то мелкие детали туалета, щупали тяжелые роскошные ткани, которые прислуга навалила прямо на стол, спорили о достоинствах лионского и орнейского шелка. Анне было все равно, потому она сказала:
-- Донна Эстендара, я целиком полагаюсь на ваш тонкий вкус и чувство меры, – и устранилась от обсуждения и общей суматохи.
Какая разница, что на нее напялят? Как во сне она пережила часовую суету, когда из комнаты изгнали портного и его женщины приступили к замерам. Анну поставили на специальную табуреточку, раздели до тонкой сорочки и пары нижних юбок. Одна из швей начала командовать, а донна Каранда обмерять маркизу. Шли какие-то бесконечные споры об эстадо и варах****, их делили пополам, умножали, путались…
Слава всем богам, что больше примерок просто не было. За шесть дней до бала ей принесли готовое платье и новый воротник-раф с широкой кружевной полосой. Парик тоже изготовили новый: как водится, тяжелый, двухъярусный, с перьями и бусинами.
За все то время, что Анна провела в этом мире, ее собственный дядя, герцог Альфонсио де Веласко ни разу с ней не разговаривал, если исключить момент объявления о решении Совета Грандов и предстоящей свадьбе. Потому очень странным было то, что за два дня до бала маркизу вызвали в кабинет к его светлости. Сопровождать Анну отправилась донна Мариэтта.
Нельзя сказать, что в этот раз дядя поговорил с ней. Нет. Сидя в кресле, спинка которого возвышалась над его макушкой чуть не на полметра, толстяк объявил:
-- На балу по приглашению его королевского величества будет присутствовать посол Франкии с дочерью, вдовствующей графиней де Линье. Надеюсь, маркиза дель Боргетто, вы не уроните честь дома де Веласкесов! – он многозначительно помолчал, дождавшись покорного кивка Анны и величественно произнес: -- Ступайте, маркиза. Я отпускаю вас.