Вариант «Бис»: Дебют. Миттельшпиль. Эндшпиль
В морском бою, как теперь становилось ясно, всегда кажется, что противник стреляет вчетверо чаще тебя и по крайней мере втрое метче. Здесь необходимы профессионально крепкие нервы, чтобы понять истинное положение вещей. Почти четыре сотни шестнадцатидюймовых снарядов просто не могли пропасть впустую, и Бородулин с Науменко наверняка сумели хоть сколько-нибудь из них положить в цель. На ночных стрельбах со ста кабельтовых, как все помнили, им удалось выдать аж одиннадцать процентов попаданий – по снаряду в двух последних залпах из шести положенных. Сейчас это, значит, составило бы…
Иванов со злостью оборвал свои размышления, вернувшись в действительность. Происходящий вокруг сумасшедший дом нисколько не походил на знакомую до последней коряги Лахту, и сравнивать проценты было нелепо.
Кое-чего артиллеристы, сожравшие уже почти половину боезапаса, впрочем, видимо, добились – как-то неожиданно, необъяснимо британская эскадра уменьшила ход и повернула влево, несколько увеличив дистанцию. Это стоило, судя по злобным воплям Науменко сверху и сжатым зубам самого старшего артиллериста, нескольких ушедших «за молоком» драгоценных полных залпов.
Иванов поглядел на часы – бой длился, оказывается, всего тридцать пять с небольшим минут, и опустошить погреба англичане, при всем желании, просто еще не могли. Значит… Не хотелось, конечно, так беспардонно надеяться на хорошее, но неужели им что-то действительно удалось? Дистанция все время была слишком большой для решительного боя, приблизиться как следует англичане так и не рискнули, и что из этого?.. Вот-вот начнет светать, тогда они тем более не станут приближаться, а для больших дистанций «Советский Союз» защищен достаточно хорошо…
– Сколько до рассвета?
Флаг-штурман отозвался сам, хотя не был подчинен Иванову:
– По таблицам – еще восемнадцать минут, но уже здорово посветлело справа, они нас сейчас хорошо видят.
– Интересно, почему они тогда отходят?
Несколько человек одновременно кивнули: видимо, их занимал тот же вопрос. Остальные просто молча смотрели на Левченко, ожидая от него хоть какого-нибудь ответа.
– Их три… – Адмирал говорил медленно, тщательно подбирая слова. – И даже если Егор Алексеевич с Николаем Андреевичем один попятнали, то странно… – Он на мгновение замолчал, наклонив голову и словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. – Действительно, почему бы им сейчас не долбануть по нам?..
– Эсминцы справа!!!
Дикий крик офицера, стоящего с телефонной трубкой в руке, бросил всех к рубочным щелям. Старший артиллерист, буквально зарычав, оттащил за плечо какого-то не в меру шустрого кап-три из штабистов, пытавшегося протиснуться к свободному проему мимо него, и сам уткнулся в окуляры вспомогательного визира.
Про то, что приближалось к ним с востока, нельзя было, конечно, сказать ничего определенного – это напоминало цепочку улиток темно-оливкового цвета, ползущих по почти такого же оттенка листу цветной бумаги. Что-то из них такое торчало – неразличимые ниточки мачт, пятнышки отбрасываемых надстройками теней, и ни одного огонька или блика, просто мрачные вытянутые пятна.
– Головным «графство». – Голос флаг-офицера был сухим и напряженным, но звучал ровно, как и подобало при его должности ходячего справочника. – За ним легкий, из новых, потом уже эсминцы. Строй уступа вправо, разомкнут…
– Точно они с эсминцами тяжелый крейсер погнали? – перебил его кто-то из штурманов штаба, вполне по-хамски, надо сказать.
– Взгляни сам, это Карл Цейсс. – Кавторанг сунул перебившему его свой бинокль, вежливо придержав ремешок. – Трубы различаешь?
– Ну?
– Что ну? Вторая тень между трубами в полтора раза толще. И вообще, у кого ты еще три трубы видел?
– Тоже верно.
Закусивший губу офицер вернул бинокль, протянув его через голову втиснувшегося между ними, дышащего как загнанная лошадь капитан-лейтенанта с перекошенным лицом.
– Сколько эсминцев всего? – Иванов, сам пытающийся сдержать прерывающееся дыхание, спросил коротко и жестко, как ударил.
– Шесть, товарищ командир…
– Это сила, нечего сказать. Товарищ адмирал, – полуобернувшись к Левченко, он чуть растянул рот, заставляя себя произносить слова спокойнее, – возможно, стоит напрямую натравить на них «Кронштадт», у нас и так забот хватит… – Видя, что Левченко не реагирует, шевеля губами под тенью, откидываемой биноклем, Иванов добавил: – Я поддержу его противоминным калибром и универсальным, для шума. Если Москаленко не задастся сейчас целью обязательно кого-нибудь утопить, то сможет устроить им десяток горячих минут.
– А так и сделаем!
Адмирал неожиданно отбросил окуляры бинокля от глаз, поморгал, фокусируясь на происходящем внутри рубки, и, обернувшись к флаг-офицеру, сказал с видимым удовольствием от своего знания:
– Эсминцев пять, а не шесть. Третьим еще один крейсер, малый.
Не теряя ни мгновения, он вытянул указательный палец к офицеру связи, стоящему уже с открытым блокнотом в руке, и продиктовал ему короткое приказание. Это заняло секунд двадцать, и, закончив, Левченко, снова готовый включиться в работу, вдруг с удивлением заметил появление какого-то нового фактора.
Кормовой КДП главного калибра перестал выдавать данные, и все попытки прозвониться к нему были безуспешными. Иванов орал в телефон на командира БЧ-5, но тот ничего не знал про пост, занятый нарастающим креном, расчетами контрзатоплений и разрастающимися пожарами. Линкор горел, и сильное, хотя и низкое пламя пожара на правом борту делало его отличной целью для приближающихся английских крейсеров и эсминцев.
Яростно выматерившись, командир корабля достаточно ровным, однако, голосом обратился к согнутому над визиром старшему артиллеристу:
– Егор Алексеевич, это, кажется, ваша епархия. Я посылаю вашего лейтенанта, будьте в курсе.
Спина Бородулина напряглась, но, кроме банального «угу», он ничем не показал, что слышал обращенные к нему слова. Иванов несколько секунд с ненавистью смотрел в спину не соблаговолившего обернуться к нему капитана второго ранга, и тот это явно чувствовал, хотя и водил из стороны в сторону своими трубками.
Поднявшись наконец, он сам заорал на своего офицера:
– Не слышал, что ли? Бего-ом!!!
Тот сорвался с места, протиснувшись ужом мимо штабистов, нырнул в приоткрытую старшиной рубочную щель и пропал.
Все невольно проводили его взглядами, потом внимание приникших к щелям офицеров привлек стиснутый океаном хищный силуэт «Кронштадта», прошедшего контркурсом кабельтовых в тридцати по правому борту. Неподвижные башни линейного крейсера вызвали тревогу, но никаких следов пожаров видно не было, а яркий бурун выдавал высокую скорость. Москаленко, видимо, развернул корабль всем корпусом, как кабан, переведя новые цели на тот же левый борт.
В «Кронштадт» до сих пор не попало ни одного снаряда из нескольких сотен по нему выпущенных. Командир ежеминутно вводил крейсер в коордонаты на оба борта [158], считая точность своей стрельбы менее важным фактором, чем одно-единственное результативное накрытие, которое было нужно англичанам для превращения громадного и быстроходного корабля в плавающее приемное отделение морга. Залпы англичан – по три, четыре, пять снарядов [159] – ложились вокруг достаточно плотно, не давая ни на минуту расслабиться и служа постоянным напоминанием о возможности близкой смерти.
Накачанная командиром верхушка артиллерийской БЧ получала массу удовольствия, лупя по концевому «Джорджу» вперемешку всеми калибрами с периодичностью в полторы-две минуты, исключительно с целью продемонстрировать свою значимость. Попаданий, возможно, они не дали даже ни одного, но британский линкор непрерывно разносил свои курсы, шарахаясь из-под удачно ложащихся залпов и сбивая себе наводку на очередную пару минут. Несколько раз огонь по приказу Москаленко переносили на средний линкор в строю, не давая тому возможности расстреливать «Советский Союз» в тепличных условиях необстреливаемого корабля.