Русская война. 1854 (СИ)
Увы, итоги сражений решают не только люди. К середине 19 века в войсках начинает массово появляться качественно более сильная техника. Так, например, еще десять лет назад пароходофрегаты с колесами по бортам не давали полного преимущества против парусных кораблей, о чем нам прямо говорят итоги мексикано-американской войны, когда парусный флот США разбил паровой флот Мексики. А вот как бы могла повернуться история, если бы этого не случилось? Впрочем, оставим фантазии.
Так вот к середине века колеса на пароходах сменились на винты, более мощные паровые машины позволили усилить бронепояс кораблей линии, и все вместе это перевернуло расклад сил на море. Паруса окончательно уходили в прошлое, и это было понятно всем. Нарезная артиллерия должна была сделать то же самое на суше. Россия отстала в этих направлениях от своих конкурентов на несколько лет: новые корабли только стояли на стапелях, заказы на новые винтовки еще не были исполнены. Окно, когда одна сторона была сильнее другой, могло скоро закрыться. И вот еще одна гиря упала на весы грядущего противостояния.
Скорее всего, Крымская война должна была стать не совсем такой, как случилась. Мы считаем, что задумка была в чем-то схожа с тем, что потом удалось реализовать в 1905-м, когда Япония оказалась накачана оружием со всей Европы и смогла в одиночку выстоять против России. Турция — не смогла. В 1853 году адмирал Нахимов громит турецкую эскадру у Синопа без единой потери. Западные газеты смакуют жестокость, с которой были подавлены береговые батареи, вместе с которыми пострадали и мирные жители. Спичка была поднесена к фитилю, народы вспыхнули, Англия и Франция объявили войну России.
Неожиданно оказавшиеся готовыми эскадры отправились сразу к нескольким целям. В Балтийское море к Санкт-Петербургу, на Север — чтобы захватить или блокировать Архангельск, даже на Востоке небольшой флот подходит к Петропавловску-Камчатскому. Турки атакуют на Кавказе, Австрия угрожает войной, заставляя Россию отступить из Дунайских княжеств, флот союзников проходит Босфор и Дарданеллы, чтобы высадиться в Варне и поставить под удар все наше Черноморское побережье.
Россия держится, а нам… Пожалуй, пришло время начать нашу историю.
Глава 2
Россия, Крым, к северу от Качи, 1854
Итак, я действительно ехал в телеге, посреди степи. И следом за моей скрипело еще пять таких же. Все груженные ракетами и трубами-направляющими. Станки для них — пришла мысль — я должен был собрать на месте.
— Какие станки? — спросил я сам у себя.
— Как какие? — пришла мысль-воспоминание. — Для ракет Константинова[1]. Меншиков же посылал прошение доставить их, и вот Константин Иванович меня и отправил. Из Санкт-Петербурга в Москву по Николаевской железной дороге, потом на обозах до Одессы. Дальше я планировал морем добраться до Севастополя, но занемог. В тот день была сильная гроза, мы задержали отправку, а на следующее утро в море заметили англичан с французами, и я решил, что надежнее будет по суше. Вот и попросил выделить мне трех казаков для прикрытия и поехал через Симферополь и Бахчисарай. Вчера его проезжали, даже видел знаменитый фонтан, а сегодня… Опять была гроза, что хоть глаз выколи, и, кажется, мы сбились с пути.
Я тряхнул головой, пытаясь разобраться с неожиданными вывертами памяти, и только потом вспомнил о том человеке, чей голос меня разбудил. Наверно, тот самый казак из сопровождения. Почему-то в черкеске, под ней яркий атласный бешмет, на груди кармашки под патроны, на поясе сабля. Нет, шашка, конец же незаостренный. А еще плащ. Или бурка! Войлочный плащ — у Семеныча, кстати, был похожий, под ним не жарко летом и не холодно зимой.
— Господин поручик… — старший казак сверкнул идеально белыми зубами.
В голове пронеслось еще немного воспоминаний. Эристов Степан Георгиевич, сын наказного атамана Кавказского казачьего войска. Был отправлен с отрядом в Одессу, а потом прикреплен к моему обозу. Я кивнул, показывая, что слышу его.
— Кажется, вам стало лучше? — казак искренне улыбнулся. — Вот и хорошо, а то мы, кажется, до побережья дошли.
Я повернул голову, проследив за его взглядом, и только сейчас заметил, что творилось с другой стороны от меня. Наш обоз медленно ехал по заросшей к концу лета дороге, проложенной среди холмов. Справа тянулась узкая полоска леса и поле, а за ними… Бесконечные черные воды. Легкое волнение, небольшие белые шапки на волнах, штурмующих берег. Дух захватило. А еще я узнал эту береговую линию. Не раз мы тут с братом в детстве катались на велосипедах от Севастополя до Качи, а потом и до самой Евпатории.
И все разом стало понятно. И странные ощущения от тела: я — это больше не я. И такие же странные выверты памяти. Действительно, все это могло быть, причем в одно-единственное время. Одна тысяча восемьсот пятьдесят четвертый год. Второй год войны Российской империи с союзом Англии, Франции и Турции при молчаливой, а потом и не очень, поддержке других стран Европы. Меншиков — это не Меншиков, друг Петра Первого, а морской министр и генерал-губернатор Севастополя. И пусть их фамилии пишутся одинаково, причем обе без мягкого знака, но разница в полторы сотни лет от этого никуда не денется.
Ракеты? Тоже были… Семеныч однажды, когда обсуждали Николая Первого, рассказывал, как тот дал карт-бланш сначала Засядко, скопировавшему и доработавшему ракеты Конгрива, а потом и сыну великого князя Константина Павловича, тому самому Константинову из воспоминаний. Именно его творения я везу в Севастополь, чтобы… Никак себя не проявить. Я поморщился, вспоминая: действительно, если в Кавказской армии ракеты показали себя, неся туркам ужас и разрушения, то в Крыму отправленный с ними офицер так и не смог найти им применения.[2]
— Господин поручик, вам снова хуже стало? — Степан цокнул на коня и наклонился, чтобы получше рассмотреть мое лицо. — Вам бы собраться и доехать до Севастополя. Говорят, сам Николай Иванович Пирогов просил царя его туда отпустить. Уж он-то точно с вашими обмороками разберется.
— Уже лучше, — я потер лоб.
Неожиданно все навалившиеся изменения помогли мне пережить тот горячечный бред с пламенем и черными руками. Для меня ведь прошло не больше пары минут с тех пор, как странный взрыв стер нас с Семенычем с лица земли, как я боролся с этими порождениями кошмаров… Но в то же время сотни разделяющих нас лет, словно мокрая повязка, притупили боль. Как будто все случилось так давно. Да, страшно, да, стоит погрузиться в мысли, и пробивает дрожь, но все уже смазалось. А вокруг есть то, что гораздо важнее.
То, что еще не досталось смерти. То, что не должно ей достаться.
— Не будем терять время, едем дальше, к Севастополю, — я отдал приказ, вежливо отказался от предложения пересесть на лошадь и принялся собирать в кучу все, что мне было известно об этом времени.
Итак, я сам. Если я везу ракеты в Севастополь, то я — Щербачев.
— Точно, — подсказали воспоминания. — Григорий Дмитриевич, тридцать один год.
По воспоминаниям я должен был приехать на место еще первого сентября.
— Не успели, — подсознание радостно поддержало разговор. — Сегодня третье.
Гроза! В этом времени в отличие от нашего разразилась какая-то странная гроза с черными, словно кривые руки, молниями. По спине пробежали мурашки… И вот Щербачев заболел — из-за нее! — сбивая положенный ход вещей, задержался, а потом я каким-то образом занял его место. Догадка, но лучше ничего не было. Сейчас важнее, что мы опаздывали! Второго сентября Англия с Францией начали высадку десанта у Евпатории, их никто не встретил, и только восьмого числа Меншиков даст им бой у Альмы, на полпути к Севастополю. Бой, который мы проиграем, но если рассказать про тот же фланговый обход, то все можно будет и повернуть…
Избежать смертей! Смертей тех, кого я считаю своими!
Я понял, что щеки начинают гореть. Надо успокоиться: с советами царям и генералам не стоит спешить. Лучше сначала разобраться, правильно ли я все помню об этом времени, не сделаю ли хуже. А пока — хотя бы просто доехать до места. Ведь союзники не только высадились, но уже и выпустили разъезды во все стороны, чтобы разведать обстановку. Вот будет неприятность, если один из них наткнется на нас. С шестью телегами, набитыми железом, нам даже от пешего отряда не оторваться.