Лось 3 (СИ)
Так и здесь: вот я иду по Москве к Вике, рассчитывая повидаться с сестренкой в промежуток между самолетами — «девятки» после поединка увезли сразу же, а мы решили вернуться ночью обычным рейсом, проведя целый день в столице, — и вот я смотрю на потолок палаты, соединяя трещинки в заветное слово. И рад бы сказать, что это «вечность», но нет, дефекты побелки упорно складывались в четыре волшебных буквы, первая из которых «ж», а последняя «а». Жопа, короче. Причем немаленькая, раз я даже пошевелиться не могу, чтобы посмотреть на что-то более интересное.
Ныло и болело всё — ну, у меня по другому и не бывает! В больничках я только по серьезным поводам всегда оказывался, что в той, что в этой жизни. Интересно, что на сей раз?
Легкий всхрап справа заставил скосить глаза, почти упираясь взглядом в мешающий абажур шейного корсета. Натали… Мило припухшее зареванное личико даже во сне не могло расслабиться, оставаясь насупленным и строгим. Натка… вот вроде бы всё, адью, бэби, но сейчас пришлось себе нехотя признаться — я по ней скучал. Любые другие женщины после нее казались пресными.
Еще один всхлип заставил перевести внимание на спутницу княжны — кого-кого, а увидеть вместе Нату и Светика, дремлющих в обнимку на широком стуле возле моей койки было странным. Из рассказов подруги я знал, что раньше они со Светой дружили — по возрасту среди императрициных внучек они были самыми близкими, остальные их намного младше. Но конкуренция в погоне за троном, а потом еще соперничество за одного мужчину их развели.
Невольно залюбовался ими: все-таки в обеих что-то было. Тушка с Гаей тоже вроде бы симпатичные, но не хватало им чего-то неуловимого, что сполна присутствовало в двух княжнах. Чего-то, делавшего их обеих для меня более привлекательными, чем все остальные женщины. Младшего, совершившего размен Натали на Заек, я иногда совсем не понимал. Впрочем, не удивлюсь, если он думал то же самое насчет меня.
Идиллия длилась недолго: сначала Натка открыла глаза и обрадовалась моему пробуждению, а потом она подскочила, — очень-очень ненарочно, прямо-таки нарочито ненарочно! — роняя на пол со стула Свету.
— Миша! — вскликнула девушка, затопляя меня незамутненным счастьем, — Что-то хочешь? Попить, да? Сейчас! — затараторила она, втыкая мне в рот соломинку.
— Как ты? — Светик, поднявшись с пола, не стала занимать обратно место на стуле, а обошла койку и устроилась с другой стороны, начав тихонько поглаживать мою короткостриженную голову.
«Мр-р-р» — расслабился под легкой лаской, глотая осторожно подаваемую из других рук безумно вкусную воду.
«Хр-р-р» — потянуло меня обратно в небытиё.
«Бр-р-р!» — возмутился, увидев у койки не двух красивых фей, чье присутствие мне уже казалось сном, а выбритого до синевы Кудымова. Жгучий брюнет Макс часто принимал за насмешку моё сочувствие по поводу бритья — русоволосому телу Масюни для поддержания достойного внешнего вида было достаточно обращаться к бритве раз в два-три дня, но я-то помнил, как в девяностые вынужден был везде носить паспорт, потому что стоило только дать себе послабление, как в глазах окружающих превращался в моджахеда. Что поделать — сказывалась горячая южная кровь отца.
Попытался съязвить: «Откуда ты, такой красавчик?» — но вместо нормальных слов из горла вырвался лишь слабый хрип.
- Пить хочешь? Сейчас организуем! — и в губы мне ткнулась все та же соломинка, — Ну и напугал ты всех нас! Ван-Димыч рвется тебя навестить, но его не выпускают! Лешка тебе открытку передал, вот, смотри! — и Макс достал каляку-маляку, достойную отборной травы Пикассо: на лучах почему-то синего солнца висели три глаза, цветочек и (наверное!) пистолет, а все художество венчала кривая надпись «мапе». Эстетическую агонию Масюни тщательно упихал на самое дно души и прослезился от умиления. Третий глаз с рисунка мне задорно подмигнул, выключая свет.
Еще трое суток так и прошло в полубреду: я открывал тяжелые веки, мне, как соску младенцу, пихали в рот трубочку с раствором или водой, я пил и засыпал снова.
Персонажи вокруг воспринимались нереальными. Допустим, Натка, Светик, Серега и Макс еще как-то могли оказаться рядом с моей койкой. Но что делать в палате обжигающему безадресной ненавистью князю Сомову? Какого хера сочувстующе склоняться надо мной Забелиной? С чего лить слезы Гае? Даже Нина-Турбина однажды отметилась, причем от фантомной красавицы несло вполне натуральной решимостью на грани отрешенности. В таком настроении, как мне кажется, люди шагают с крыш или балконов. Я даже попытался ободрить, коснувшись ее ладони своей — почти подвиг в моем положении мумии!
Мой бред — мои правила: Нина встряхнулась и произнесла злым шепотом:
— Выздоровеешь — найди меня!
На всяких случай согласно моргнул, потому как до дрожи испугался ее прошлого состояния.
Опять-таки эпизод из прошлой жизни: как-то раз шел с занятий и невольно подслушал разговор двух впереди идущих мужиков:
— Да у него же ни квартиры, ни машины, ни работы, нихуя! — экспрессивно описывал какого-то знакомого один из них.
Я тогда прекрасно понял, что он хотел сказать, но так и не смог подавить усмешку по отношению к предмету разговора: мало того, что неимущий, так еще и калека — нет самой важной части тела! Подобные лингвистические коллизии меня иногда развлекали.
Стоило очухаться на четвертый день пребывания в больнице и не обнаружить никого на дежурном стуле, как меня одолела новая тема из той же серии: почему между «чувствовать себя овощем» и «чувствовать себя огурцом» такая бездна разницы? Кто и когда успел вычеркнуть огурцы из списочного состава овощей? За что? Потому что «огурец-молодец»? А чем тогда кабачки провинились? Тем, что мечут икру? «Глупый толстый кабачок отлежал себе бочок…» Ладно, ассоциировать себя с глупым толстым кабачком не комильфо… но почему тогда плохо быть томатом? Красный, красивый… Черт с ним, помидором быть плохо из-за отрицательного образа Синьора Помидора, а еще из-за того, что можно пойти на кетчуп, но Чипполино-лук вроде бы вполне положительный персонаж?! Чем вам лук не угодил?!! Хотя луком можно угодить в луковый суп…
Но для огурцов-то с хрена ли исключение?!
Это, конечно, для меня сейчас самый «важный» вопрос, но, видимо, подобным образом сознание само себя защищало от более тяжелых мыслей — один только шейный корсет (или фиксатор, не знаю, как правильно назвать) намекал, что других проблем у меня до хуя и больше.
Сквозь полупрозрачную марлевую простыню, служившую одеялом, оценил количество наклеенных на теле белых заплаток: хорошо стреляли — в упор и насмерть. День рождения Масюни теперь однозначно следовало считать своим собственным — именно из-за даты я шел повидаться с Викой: сестренка хотела поздравить, а я не отыскал причины ей отказать, да и не старался, если честно. С Максом стало скучно — я раньше думал, что только у молодых мамочек мозги набекрень сворачиваются, но молодые отцы, оказывается, тоже имеют свойство постоянно хвастаться достижениями детей: «Юрочка сел!», «Юрочка встал на ножки!», «у Юрика режется первый зубик!» Мать его за ногу, как мне поддержать разговор?! Только как в анекдоте: «А Лёха вчера круто обосрался!» Мелкий Угорин рос обычным пацаном — тянул все в рот, малевал на обоях, забил пластилином две розетки, а потом попытался прочистить их гвоздиком… этот момент я, слава богу, успел пресечь, зато не уследил за ножницами и проводом к проигрывателю… очень эпично, когда половинка лезвия врезается в стену рядом с головой… В общем, наши с Максом беседы внезапно свелись к постоянному обсуждению: что еще отчебучили мои крестники? Если бы мы с Кудымовым виделись раз в месяц, то, наверное, было бы прикольно, но изо дня в день мусолить одно и то же? Итицкая сила, да на свете еще до хренища тем! Я даже с Жоппером нереально сблизился, потому что этот парень разделял мой восторг от девятки и часто подкидывал новые идеи для ее совершенствования. Просто в качестве показателя: для него и Утки Воронин завел еще две экспериментальные машины, сваянные на собственные деньги. Проф не бедствовал — он давно уже мог вообще не работать, живя исключительно на отчисления от патентов, а их у него имелись сотни, если не тысячи, но из двухсот пятидесяти на сегодняшний день пилотов подобным образом он выделил только меня и этих двоих.